Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 53)
Так возникла одна из известных школ автоматического управления, хотя интересы самого Лурье уже прочно были связаны с теорией упругости[114].
Зная высокий уровень, абсолютную порядочность и умение разобраться в тонкостях проблемы Анатолия Исааковича, многие хотели показать ему свои работы, а иногда и получить советы по решению проблем. Всех он принять не мог, и обсуждения проходили на семинарах и предзащитах кандидатских и докторских диссертаций. И тут докладчиков ждали сюрпризы. Нас, делавших дипломы на кафедре и вокруг нее, приглашали на некоторые семинары и предзащиты[115].
Почему-то они проходили за железной дверью – там было больше всего места. Запомнились две предзащиты. На первой выступал солидный седовласый дядечка, по-видимому начальник отдела какого-то НИИ или КБ. Он достаточно бодро излагал материал, обильно представленный профессионально выполненными плакатами и ориентировался в написанных на них формулах. Все шло хорошо до тех пор, пока он не показал экспериментальные кривые, подтверждающие теорию, положенную в основу проектирования. Кривые были лучше теоретических, посчитанных численными методами. Посыпались вопросы и уточняющие замечания. Сначала шла артподготовка – Катковник, Гильбо, аспиранты. Потом вступила артиллерия главного калибра – Челпанов и Полуэктов.
Точку поставил Первозванский. Ясно и четко он сказал, что тут виноваты не эксперименты, а теория, которая в том диапазоне параметров, когда она существенно расходится с экспериментом, не применима. Тут хотел что-то выяснить Лурье, но Первозванский перебил его и «вежливо» сказал: «Анатолий Исаакович, я Вам потом все объясню» и продолжал рассказывать диссертанту, на что еще нужно обратить внимание. Такое обращение с шефом могло быть только при взаимном доверии и любви – Лурье знал, как его любят и верят и в свою очередь доверял Первозванскому. Диссертант, чуть ли не получивший апоплексический удар благодарил и кланялся. Как я узнал потом, мозговой штурм, предпринятый на следующий день вместе с диссертантом, привел к положительному результату – диссертацию пришлось доработать, но не переделывать.
Для другого, более молодого, но очень амбициозного диссертанта предзащита кончилась конфузом. Он, кажется, утверждал, что его приближенная теория лучше объясняет экспериментальные данные, чем точная. Его «раздели» даже без привлечения «тяжелой артиллерии». Во-первых, на примерах показали, что такого в его случае быть не может. Во-вторых, усомнились в методике получения экспериментальных данных и нашли не только смещение, но и более значимую дисперсию в методах измерения, т. е. таких гладких кривых быть не могло. Диссертант пытался перейти в контратаку, ссылаясь на авторитеты занимающих высокое положение «ученых», уже одобривших его работу. Ему даже не стали объяснять про то, кто пишет отзывы от их имени. В этом случае речь шла о кандидатской, и диссертанта никто не жалел. Никто его ни в чем не уличал, просто выяснили истину. Лурье, кажется, даже не присутствовал.
Так как механикой в общем понимании я пренебрегал в пользу автоматического управления (и кибернетики), то школу, созданную Лурье знал по вкладу в эти дисциплины. К тому тогда имелись основания. До сих пор бытует термин школа автоматики Лурье. На самом деле школа была шире. Она описана в работе Первозванского «Объективные признаки научной школы» [Пер.99]. А.А. определяет научную школу, как группу ученых, осуществляющих прямой взаимный обмен результатами и включающей одного ученого, которого все остальные признают своим лидером. Чтобы не вписывать в это понятие любую лабораторию или кафедру, Первозванский предложил концепцию, связанную с полученными учеными результатами.
Сначала он ввел понятие класса ученого, связанного с идеей его звездности (излучающего, генерирующего идеи) согласно классу звезд в астрометрии. Идея такой шкалы принадлежит Ландау. Но в отличие от совершенно произвольной классификации физиков, ничем, кроме набора общеизвестных имен, личных предпочтений и предубеждений Ландау не обоснованной, А.А. вводит понятные всем критерии. Приведу его обоснования. Так, «имена ученых высшего класса «0» (Ньютон, Эйнштейн) являются общеизвестными безотносительно к их результатам. Это легендарные фигуры, «культурные герои». Ученые с самой низшей звездностью (звезды такого класса видят на небосклоне только люди с совершенным зрением) имеют класс «5».
Имена ученых класса «1» известны всем, получившим среднее образование, хотя их результаты могут быть забыты. В научно-учебной литературе эти результаты обязательно указываются, но без стандартной ссылки.
Ученые класса «2» известны всем специалистам данной науки (в макропонимании этого термина, например, физика, математика, химия…) и их основные результаты не допускают стандартного цитирования.
Обязательным признаком принадлежности к классу «3» является наличие хотя бы одного результата, упоминаемого в специализированных научных журналах без стандартной ссылки.
Для ученого класса «4» необходимо иметь наличие результатов, стандартно цитируемых в международной прессе не менее чем через 5 лет после исходной публикации, для класса «5» необходимо наличие каких-либо ссылок.
Можно дать общую оценку: для класса «К» характерна длительность упоминания (цитирования) в течение числа лет порядка 10 в степени 4 – К.
Порядок численности «научных звезд» разного класса также подчиняется логарифмической («астрометрической») шкале, т. е., для класса «К» численность порядка 10 в степени К. Почти все ученые классов 0-2 являются Нобелевскими лауреатами, если таковая премия существовала при их жизни для их науки. Стоит отметить, что общая численность (порядка 100 тыс.) существенно меньше общего числа людей, занятых в сфере науки.
Ландау относил к классу «5» только авторов «патологических результатов». Классификация Первозванского более либеральна и включает ученых всех рангов, действительно заслуживающих этого звания.
В качестве примера Первозванский приводит краткое описание научной школы в области механики и теории автоматического управления, лидером которой являлся профессор А.И. Лурье и к которой принадлежал и сам А.А.
Школа возникла в 30-е годы и существовала до 70-х.
Ее возникновение было связанно с тремя факторами, являющимися достаточно типичными:
– наличие исходной академической традиции, определявшейся работой в С.-Петербургском (Ленинградском) политехническом институте таких крупных специалистов как А.Н. Крылов, А.А. Фридман, И.В. Мещерский, Е.Л. Николаи;
– наличие социального заказа (переход российской промышленности от копирования иностранных образцов к созданию оригинальных конструкций);
– появление ярко талантливой личности, способной к генерации новых идей.
Анатолий Исакович Лурье как ученый имел класс не ниже «3». По крайней мере, один из его результатов (уравнение Лурье) является «не цитируемым», а регулярно упоминаемым в научных журналах и учебниках по теории устойчивости и управления. Однако им было получено и множество других серьезных результатов в весьма широкой области (теория оболочек, общая механика, нелинейная теория упругости и т. д.). Большинство этих результатов подхватывалось, детализировалось и зачастую углублялось и обобщалось иными участниками школы, причем значительная часть из участников не была «административно» связана с лидером. Центром притяжения являлся научный семинар (это почти обязательная особенность любой научной школы). Никто из участников школы Лурье не имел того же класса, не обладал тем же кругозором и не пользовался таким же авторитетом, хотя целый ряд из них по существу обладал не менее высоким уровнем квалификации, но в более узкой области. Можно указать не менее десяти специалистов класса не ниже 4, входивших в научную школу А.И. Лурье (профессора И.И. Блехман, В.В. Новожилов, М.З. Коловский, Е.Н. Розенвассер, К.А. Лурье, В.А. Пальмов и другие)[116]. Некоторые из них после угасания исходной школы стали лидерами новых школ, но, как правило, локального уровня.
Характерно, что наибольшего международного признания добилась научная школа, возглавляемая проф. В.А. Якубовичем, который, входя в «школу Лурье», находился на наиболее дальней ее периферии и не был непосредственным учеником прежнего лидера.
Ну а девушки?
– А девушки потом…
На первом курсе я полностью погрузился в физмеховскую жизнь. В нашем неядерном потоке учились и девушки. Самые сексапильные были, скорее всего, на физике металлов. Из них потом вышли две детские писательницы и пара общественных деятельниц. Девочки из нашей группы были не только симпатичными, но и умными. Отношения с ними сложились товарищеские, с некоторыми мы стали друзьями. Такими отношения и остались. Общежитские девочки физмеха интереса не вызывали. Правда, один из сокурсников женился на девушке из общежития, и она стала носить его романтическую фамилию – Весна. Комнату они получили не сразу – может быть, деканат ждал результатов сессии.
В силу замкнутого характера жизненного пространства: институт-общежитие-изредка гребля контактов с девушками было немного. Одним из первых мимолетных увлечений стала Надя – капитан женской четверки Политеха. Она была для меня «номером больше», как говорят немцы, старше курсом и больше ростом. Вскоре отношения из романтических превратились в приятельские, а потом мы потеряли друг друга из вида.