Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 51)
Как-то из-за позднего времени мы остановились возле одного старого зимовья. Обычно мы таких мест избегали. Лагерь разбили подальше от него. Я пошел собирать хворост, в темноте это было нелегко. Наткнулся на остатки полусгнивших дров и более сухих деревянных брусов от какого-то разрушенного сооружения.
Обрадовавшись, я разрубил брусы на части, которые можно было перенести к костру. При рубке почувствовал, что топор как-то непривычно чиркнул по дереву. Возвратился к зажженному костру, уже что-то мешал в котелке, когда раздался гневный возглас Прокофьича: «ты что же, паразит, моим топором гвозди рубишь?». Топор был предметом особых забот Прокофьича. Он содержал его в образцовом порядке, чистил и точил в свободную минуту и рассматривал как личное оружие. При медвежьей опасности всегда клал себе под голову и как-то упоминал, что на короткой дистанции он гораздо эффективнее, чем ружье, которым я пользовался.
Сославшись на темноту, я как-то неудачно отшутился от его обвинения и вдруг услышал его крик: «Ах ты, сука позорная!». Обернувшись, я увидел его искаженное яростью лицо и занесенный топор. Я был в беззащитной позиции – одной рукой снимал перекладину с рогатины над костром, а другой держал котелок с супом. Как я удержал котелок, не знаю, но руку с топором повело назад в темноту – ее выкрутил Малич. Ужинали мы с ним вдвоем, практически молча. Прокофьич знал, где лежит спирт и напился. Топор Малич забрал себе. На следующее утро мы тронулись дальше. Отношения полностью не восстановились, но мы с Прокофьичем исполняли свои обязанности – до Байкита оставалось пару дней.
Сцену эту я забыть не мог, и все время искал, где же я был не прав. Понятно, что истинной причиной был не гвоздь.
Шли мы в это время по самым красивым местам Чуни. Скалы уже были на обоих берегах, и река временами текла в каньоне. Не всегда находилось удобное место для причала. В лоб за образцами на скалы я не лез, как сначала собирался – Малич говорил, что всегда есть более легкий путь с другой стороны: «нормальные герои всегда идут в обход». Кроме того, образцы редко нужно было брать с вершины.
Мы приближались к Подкаменной Тунгусске и Байкиту. Основные пороги были пройдены практически без потерь (меняли шпильку в месте крепления винта). Спасжилетов и шлемов у нас не было. Красоты природы и близкий конец экспедиции не отвлекал меня от мыслей по поводу геологической жизни. Еще на Кольском мне говорили, что мы, сезонники, видим лишь «хазовую» (лучшую) ее сторону, а вот круглый год в палатках или весенний предсезон на Севере со случайным и частью криминогенным составом по плечу не всякому. Особенная ответственность ложилась на плечи руководителя – от него в первую очередь зависела атмосфера в отряде или партии. Он должен быть харизматической личностью и Малич, безусловно, такой личностью был[113]. Это еще раз показал и конец экспедиции.
Мы приблизились к Байкиту. Малич выбрал стоянку, не доходя до него, и послал Прокофьича за знакомым охотником. Обследуя окрестности, я присел по нужде на таежной опушке. Прибежали собаки, по виду лайки, оповещая лаем о своем приближении. Уселись недалеко от меня. Когда я отошел от содеянного, они бросились к куче и стали ее есть. Я оторопел и отогнал их. Они отбежали недалеко, и когда я удалился, продолжили «трапезу». Худыми они не выглядели, да и было еще почти лето. Тут я догадался. Им не хватало витаминов и других минералов, которых у северных жителей тоже не хватало. Их недостаток я ощутил уже через пару месяцев в Ленинграде.
Пришел охотник. Малич одарил его двумя банками венгерского лечо, которым тот очень обрадовался. Я тогда и не знал, что это такое (и вкусно и витамины!), а Прокофьич надулся – нам Малич его не предлагал. Он с охотником удалился для «разговора», после которого сообщил нам свое решение. Экспедиция в этом составе заканчивалась.
В Байките мы разобрали ковчег и улетели в разные места: Прокофьич – на север, я в другую сторону – в Ленинград. Правда, Малич советовал мне там особенно не светиться еще пару недель – командировку закроет концом сентября – а было только начало. Прокофьич должен был лететь в Туруханск, а оттуда уже пароходом с образцами – в Красноярск.
Остаток сезона сам Малич решил использовать для осмотра обнажений в глубине тайги в сопровождении охотника, обеспечивающего ему и стол и дом.
Байкит расположен в живописном месте при впадении Чуни в Подкаменную Тунгусску. Возник он уже при советской власти и быстро вырос. Благоустроенностью он не отличался, но прописку, к моему удивлению, там не давали (тогда он был райцентром).
В Байките много народу ждало отправки в Красноярск. Самолетов не хватало. Идея сплавиться в устье Подкаменной Тунгусски всерьез не рассматривалась. В это время уже была низкая вода, и Большой Порог был непроходим. Тут мне повезло – в Байките незапланированно сел самолет, который сюда не собирался. Кто-то остался в Байките и пару мест освободилось. Вещей у меня практически не было, и я на него успел.
Это был Ли-2 – знаменитый Дуглас DC-3 1935 года разработки, производимый по американской лицензии в Ташкенте до конца 50-х. Самолет был в десантном варианте (скамейки по бокам). Пассажиры – в основном молодые женщины-геологи, мамы, возвращавшиеся раньше остальных для поддержки детей в начале учебного года.
Байкит окружен горами, и хорошей по длине полосы там нет. Поэтому самолет чуть ли не пикирует при посадке, а до этого маневрирует между горами. Если добавить сюда воздушные ямы, то можно представить себе состояние женщин, к полетам, да еще таким, не привыкшим (на самолетах тогда мало кто летал). Когда показался аэродром и самолет уже заходил на посадку, молодой мужчина киношной внешности поднялся, держа в руках гигиенический пакет и «пошутил»: «Ну что, бабоньки, поблюем?». После посадки его побили и заставили убирать самолет.
В Красноярске поразили длиннющие очереди за хлебом – он кончался уже утром109. А мы отдали две переметные сумы с крупчаткой кому-то из не особо нуждающихся жителей Байкита. Северный завоз в том году по большой воде выполнили полностью.
Самолет из Красноярска до Ленинграда мне не полагался. На поезда билетов не было. Но почему-то на экспресс Пекин-Москва, билеты на который продавались минут за двадцать до прибытия, пассажиры не стремились. Удалось взять купейный. Почему мне повезло, узнал только в Москве.
Вагон-ресторан находился рядом, и кормили там хорошо. Конечно, к тухлым яйцам я за короткий срок привыкнуть не мог. Но суп из тут же приготовляемой лапши, салаты из зелени с добавлением морепродуктов, свинина в кисло-сладком соусе и, конечно, утка по пекински были выше всяких похвал, как и обслуживание.
Пока мы обедали, молодые проводники (только мужчины) убирали наши постели и заботились о пище духовной – подсовывали под подушки газету «Женьминь жибао» на русском языке. Стольких ругательств в одном предложении я еще не видел. Причем эпитеты нанизывались друг на друга – самые мягкие были: «песьи головы ревизионистов с обезьяньими мозгами, пораженными червями предательства коммунизма» и так далее. Нелегко себе представить русскоязычную аудиторию, на которую такие «аргументы» могли действовать. Они, наверное, и не предназначались для русских читателей. Они должны были воздействовать на китайцев, владеющих русским языком – особенно на партийных чиновников, отвечающих за пропаганду и оценивающих старания пропагандистов.
Как объяснял Юн Санхо, для китайцев любое утверждение тем убедительнее, чем больше эпитетов и чем они красочнее. Думаю, что и советская пропаганда на иностранных языках действовала по схожим принципам – все делали вид, что убеждают «их», а на самом деле нужно было ублажить своих начальников, западным менталитетом не обладающих.
В Москве я узнал, почему мне повезло с билетами. Поезд, в котором я ехал, был последним, в котором хунвэйбинами перед границей, еще на китайской территории не были выбиты стекла. Китайский «народ» дружно возмущался советскими ревизионистами, их дипломатами и специалистами, строившими промышленность Китая.
Из Москвы я поехал в Киев, а не в Ленинград. Хотелось увидеть родных и побольше побыть на солнце. Хотя солнце в Сибири и было, но кислорода там заметно меньше, кроме того, часто приходилось ходить в энцефалитке. Недели в Киеве не хватило, что стало ясно через полтора месяца.
С Маличем довелось увидеться еще раз. Из его рассказов я знал, что он увлекался водным поло – был даже «столбом» – центровым. Это сейчас ватерполисты под два метра, а тогда они были просто заметно выше остальных (исключая баскетболистов и, позднее, волейболистов). Несмотря на свой «не центровой» рост Малич был невероятно силен, в чем мне довелось убедиться в экспедиции, и я верил, что он мог, «стоя» вблизи ворот с двумя игроками на плечах, забивать голы и распасовывать мячи.
В Ленинград приехала молодежная сборная Югославии по водному поло, и я пригласил Малича на матч, который проводился в Петрикирхе, переоборудованной в бассейн.
Малич опаздывал. Пришел он с женой, красивой, высокой, немного располневшей женщиной. Она кормила грудного ребенка и этим объяснялось опоздание. Билеты нам достались наверху, и не все хорошо было видно. Малич очень эмоционально следил за матчем, переживал каждую ошибку. Болел он за Югославию. Супруга тоже не осталась равнодушной к игре. Не помню, как именно завершилась игра, думаю, победили югославы – они тогда были очень сильной командой. После матча мы зашли ненадолго в какое-то кафе, может быть, в «Лягушатник», любимое кафе-мороженое женской половины студенчества.