Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 50)
Я продолжал бродить с ружьем. Но стал осторожнее после того как мы на косе, где ночевали, заметили медвежьи следы. Еще в Муторае прошел слух, что кто-то из ушедшего вниз отряда решил побаловаться медвежатиной и застрелил молочного медвежонка. Мать кралась за ними по берегу, но они без остановки шли день и ночь и оторвались от нее. Не знаю, как у молочного медвежонка, но мясо медведей мало кто может перенести спокойно – медведи любят притухшее мясо, для чего прикапывают жертвы на время, пока мясо не начнет подгнивать. Волки, например, головы лососей не едят – боятся червей, а медведи едят все.
Патрон с картечью (на медведя) находился у меня первым в патронташе. Однажды, когда я зашел подальше от берега в высоких и густых кустах (подлеске) между мной и берегом послышался треск сучьев – кто-то продирался сквозь них. Я решил обнаружить свое присутствие – громко крикнул. Шум на секунду стих, а потом продолжился.
Трудно было определить направление движения. Лихорадочно стал менять патрон с дробью на картечь, но патрон заклинило, а экстрактора у меня не было. Секунд через пять-семь, показавшихся мне вечностью, шум стих. С тех пор я ходил с одним картечным патроном в стволе и одним с мелкой дробью на боровую дичь. Кроме того, носил с собой плоскогубцы со специальной приспособой и еще один картечный патрон.
Так как появились скалы и обнажения, времени на охоту практически не оставалось. Река стала быстрее, и мы почти перестали пользоваться мотором – шли с поднятым винтом. Правда на шиверах и порогах он был еще нужен, но пользоваться им приходилось осторожно, и рулил в этих случаях Малич. Я сидел впереди и греб по командам, направляя нос нашего «тримарана» в слив.
Первым поименованным порогом был Поимбинский. Следующим – Чунские ворота. О разборке лодки и переносе грузов речь не шла. Во-первых, это заняло бы слишком много времени и труда. Во-вторых, берега для обноса являлись неподходящими. В-третьих, вода была не высокой, но и не слишком низкой – шансы на успешное прохождение были хорошими.
Как раз то, что во главу угла ставились первые два обстоятельства, без учета третьего и приводило ко многим трагедиям на реках Сибири. Нам повезло, да и пороги на Чуне не являлись чем-то особенным.
Все-таки однажды мы застряли (не помню, на каком пороге). Попытки протолкнуть ковчег или вытащить его назад мотором, успеха не имели. Еще немного и ковчег залило бы водой. Положение стало критическим. Малич спрыгнул в воду и поднял корму. Поток подхватил ковчег и Малич еле успел, схватившись за «леера» выжаться из воды и влезть в лодку. Сила у него была медвежья.
Пороги на фотографиях не выглядят опасными.
Видео без проходящего в пороге судна тоже не впечатляет. Это нужно видеть своими глазами.
Мне тоже пару раз приходилось вылезать из ковчега, но не в такой критической ситуации.
Над нами часто пролетали утки. Однажды, это было на плёсе после порога, Малич взял ружье и дуплетом снял двух каплунов. Мотор в это время не работал, а грести до них было далеко. Я быстро разделся и бросился в воду им наперерез. Думал, что будет холодно, но вода на удивление была только освежающей – несколько дней стояла «жара». Удалось их перехватить. Обратно плыть было гораздо труднее. Через полторы сотни метров после моего вползания на борт течение стало усиливаться и скоро за поворотом мы вошли в шиверу, которой на карте не было. Никто от меня такого «подвига» не ожидал. Формального разрешения на заплыв я не спрашивал, и хотя меня явно не останавливали, я понял, что поступил неосмотрительно.
Жареные на вертеле утки показались вкуснее куропаток – может быть потому, что привычнее.
В последние дни было жарко, рыба не клевала – она вообще ушла в притоки. Но вот стало прохладнее и где-то возле устья обмелевшей речки Панонга мы стали на ночевку.
Малич, посмотрев на устье, заметил яму и сказал – а вот здесь могут быть таймени. Посоветовал, какую взять блесну; одобрил катушку с самой толстой леской. Непонятно зачем рекомендовал взять геологический молоток, чья длинная ручка причиняла мне немало неудобств, когда я лазил за образцами на скальных обнажениях.
Забросив блесну в яму, почти сразу почувствовал: что-то схватило. Подсек, как учили. Оно рвануло вниз. Немного отпустив, стал осторожно крутить катушку. Рыбе деваться некуда – яма глубокая, но по площади небольшая, Панонга превратилась в ручей, а Чуня была ниже устья метров в пятнадцати. Снова чуть отпустил и стал опять мотать, изо всех сил удерживая спиннинг. Вдруг из воды выпрыгнуло какое-то чудище, я лихорадочно выбрал слабину и, поставив катушку на тормоз, стал почему-то отступать на пляж. Рыба, видимо, одурела, и мне удалось вытянуть ее метров на пять от воды. В первый момент я растерялся – не знал, как к ней подступиться. Чувствовал, что спиннинг выпускать из рук нельзя. Тут таймень пришел в себя и устроил пляску Святого Вита. Он подпрыгнул на полметра и, шлепнувшись о гальку, затих, но снова подпрыгнул вверх и приблизился к воде. Тут появился Малич со своим молотком и, улучив момент, ударил тайменя между глаз. Удар был точный. Таймень затих.
Увы, снимок, где я еле удерживаю рыбу в одной руке на отлете, как и многие другие, у меня забрали после проявки во ВСЕГЕИ моих цветных диапозитивов, объяснив, что это собственность экспедиции. Мне оставили несколько черно-белых фотографий, которые у меня чудом сохранились до сих пор.
Дуракам везет. О такой большой рыбе я только слышал, но никогда не видел и даже не мечтал когда-нибудь ее поймать. Длиной она была больше метра и весом килограммов в 12-13. Настоящие любители рыбалки специально ездят в эти края для того, чтобы поймать такую, и многие возвращаются без трофея.
Хотя мы и нарушили правило «ловить не больше, чем для котла», но выпускать рыбу в воду тогда привычки не было. Уха (голова, плавники, хариусы и окунь), таймень отварной, жареный на вертеле – и все равно было много.
Остатки пришлось засолить в пластикатовых мешочках – стеклянных банок не было.
Таймень попался, когда экспедиция приближалась к концу. Все шло уже привычным порядком, вечером оставалось больше времени посиделок у костра.
Малич как-то расслабился и стал больше рассказывать о себе. Ему было что рассказать. Его имя, акцент и некоторые привычки выдавали в нем южного человека. Был он из Югославии (тогда еще не разбирали, откуда именно). Родился в 1923 году в состоятельной семье. Отец сочувствовал коммунистическим (скорее антифашистским) взглядам и привил их своим детям. Заботился он и об их образовании. Малич окончил лучшую гимназию и начал учиться в Сорбонне. В Париже он бывал и до этого. Париж произвел на юношу неизгладимое впечатление – это было другое измерение по сравнению с Боснией. Из того, что он рассказывал про Париж, помню эмоционально окрашенные картинки, точно пойманные по настроению Юрием Кукиным:
Мне тогда Париж жить не мешал – он был на другой планете, хотя хрущевские реформы давали какую-то надежду даже на межпланетные путешествия.
Почти сразу после начала войны Малич ушел в партизанский отряд и в 20 лет стал комиссаром бригады – как он говорил, на должности бригадного генерала, чем он гордился[112].
После войны, конечно, учиться и, конечно, в стране мира, с самой многочисленной геологической службой в мире.
В 1948 году произошел разрыв Сталина с Тито. Всем студентам, обучающимся в советских ВУЗах, предложили покинуть СССР или принять советское гражданство. Особенно тяжело пришлось партизанам, учившихся в советских военных училищах и академиях.
Они принимали присягу на верность своей стране и армии и многих даже не спрашивая, отправляли домой.
Ни те из них, кто остался, ни те, кто уехал, карьеры не сделали – их все подозревали. Двоюродный брат Малича учился в военной Академии, уехал, какое-то время был под арестом. Но все-таки Тито был не Сталин и своих противников массово не уничтожалК343. Брат генералом не стал, но до полковника добрался.
Малич остался в Союзе и окончил Горный институт. Более того, он добился не только профессиональных, но и карьерных успехов – стал начальником (или главным геологом) большой Восточносибирской экспедиции ВСЕГЕИ. К моменту нашей экспедиции он уже с этой должности ушел – проявил принципиальность, (думаю, в научном плане)К343.
Вторым в отряде был старший коллектор Прокофьич. Постарше Малича, но в войне не участвовал. Свой репертуар в посиделках у костра он быстро исчерпал. Его истории были связаны с экспедициями и в основном касались того кто, с кем, когда, где и как. Ни Маличу, ни мне его рассказы не нравилисьК343. Мне еще и потому, что я никого из них не знал, а Маличу, как раз потому, что он всех знал. Может быть, что-то из рассказов Малича Прокофьич уже слышал, а я его слушал с большим вниманием и интересом, задавал много вопросов, на которые он с удовольствием отвечал.
Более того, Маличу были интересны мои рассказы про студенческую жизнь и культурные впечатления, что совсем не нравилось Прокофьичу. Он чувствовал себя аутсайдером. Если до этого он снисходительно относился к моим промахам, то теперь стал придираться к каждой мелочи. Я слышал о синдроме психологической усталости и надлома в длительных малолюдных экспедициях, но того, что произошло вскоре, я представить себе не мог.