Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 49)
Ружье предназначалось для охраны «секретных» карт. Правда, для этой цели положен карабин, но у Малича был еще пистолет. Вообще-то охранять нужно было не карты, а самих себя. Во-первых, от медведей. В это время на Чуне и Подкаменной гон уже кончился, но медведи возле нас появлялись. Во-вторых, от беглых или бывших зэков. Лагеря, в отличие от начала пятидесятых, находились теперь от нас далеко, но в этих местах приходилось неоднократно слышать, что здесь «закон – тайга». Еще до моего появления в Туруханске, зэки, по слухам, угнали Ан-2 из Игарки. Практическая дальность полета полностью заправленного самолета составляла около тысячи километров, но бак был неполным и неизвестно где он мог приземлиться. В Турухском аэропорту сидели солдаты внутренних войск с автоматами. Ан-2 искали с воздуха – безрезультатно.
Через некоторое время бояться его появления и, главное, его пассажиров, перестали.
Первой добычей моей охоты стали куропатки. Я надеялся, что это белые, но они скорее походили на серых. Готовить их как следует мы (я) не умели и скоро они приелись.
Шли мы по преимущественно спокойной, с редкими шиверами, часто окруженной болотами и марями Чуне и наконец доплыли до Муторая. Прошли мы около трехсот километров и не встретили ни единого человека.
Возле Муторая, где жило человек семьдесят, стояла крупная геологическая партия. В ней числилось больше тридцати человек, и они благоразумно решили стоять отдельно.
Встретили нас хорошо. Геологи в штабной палатке обсуждали результаты, а я пошел с ружьем обследовать окрестности. Вскоре я обнаружил рябчиков, которые показались мне гораздо хитрее куропаток. Они почти подпускали к себе, а потом упархивали на следующую сосну, так что нужно было опять к ним подбираться. В конце концов, они стали поспокойнее, и я их подстрелил. Подобрав добычу, довольный собой, я собирался возвращаться назад, но со стороны, где были рябчики, послышались громкие голоса. Оказалось, что рябчики водили меня по кругу и привели к штабной палатке, где им, может быть показалось, что они в безопасности. Дробь, не попавшая в рябчиков, на излете ударила по тенту штабной палатки. Палатка была из толстого брезента и, благодаря жаркой погоде, хорошо натянута. Дробь палатку не пробила, но эффект барабанной дроби произвела. Большего конфуза в моей недолгой «охотничьей» жизни я не испытывал. Заслуженно получил головомойку и отстранение от ружья на время пребывания в лагере.
Рябчиков умелые поварихи зажарили в сметане (откуда только взяли?) и мне достался кусочек, показавшийся очень вкусным.
На следующий день Малич ушел в тайгу смотреть интересные обнажения, а мне предоставилась возможность немного познакомиться с эвенкийским бытом. Центром «культурной» жизни Муторая был магазин, располагавшийся на другом берегу. В магазине наблюдал характерную сцену. Пьяненький эвенк повторял все время одно и то же: «продай карабин, однако». «Я ж тебе месяц назад уже продал!» «Утопил, однако, – пьяный был». «Разрешается только через два года!». На вопрос, что ты хочешь с ним делать – сейчас охота на оленей запрещена, он повторял: «очень есть хочется», а на запреты ему наплевать. Все это продолжалось уже не первый день. Когда продавцу надоело уговаривать, и он собирался окончательно выгнать эвенка из магазина, безружейный сказал: «Ты меня знаешь, если сегодня у меня не будет карабина, ночью повешусь на твоем крыльце». Конца этих «переговоров» я не застал. На следующий день узнал, что карабин он ему продал. Продавцу спать хотелось, да и угроза была серьезной и уже приводившаяся в исполнение другими.
Там же в Муторае, когда вылов лососевых был почему-то запрещен, эвенок поймал большую рыбу на глазах какого-то начальника. Когда тот выразил недоумение, местный житель послал его подальше, сказав, что он и его народ проверяющих сюда не звал, без рыбы он умрет с голоду, а без инспектора и всех, кто его сюда послал, жить сможет. Сейчас введены специальные правила, разрешающие рыболовство «в целях обеспечения традиционного образа жизни коренных народов Севера и Сибири».
Действительно, ловят и охотятся эвенки, для того, чтобы прожить и не умереть с голоду. О том, чтобы заработать и жить лучше (то-есть по-другому) эвенки не думают. Особенностями местного сообщества являются бесплатное распределение добычи среди всех жителей, щедрость и гостеприимство.
Процесс колонизации Сибири был не таким безобидным, как это представляют патриоты Российской империи. Белый человек принес в тайгу водку и сифилис, против которых у северных народов отсутствует сопротивляемость.
Еще в Стрелке-Чуне я был удивлен, когда к одному из рейсов Ан-2 спешили все молодые геологи. Прилетали студентки Института Народов Севера из Ленинграда. Мне объяснили, что это единственная возможность «пообщаться» с эвенкийками, не боясь заразиться сифилисом: прежде, чем допустить к учебе, студенток (и студентов) сначала лечат и доводят знание русского языка до необходимого минимума. Говорят, что за последнее время на этом фронте достигнуты успехи – меньше за счет медицины, больше за счет презервативов. Но все равно в Эвенкии сифилитиков на тысячу жителей в четыре с лишним раза больше, чем в среднем по России.
С водкой у эвенков беда. Противостоять ей они не могут до сих пор. Если средняя продолжительность жизни на сибирском Севере у всех невелика – чуть больше 60 лет, то у эвенков и других аборигенов она не превышает 39 лет.
Сложно сказать, как дружелюбные эвенки на самом деле относятся к «пришельцам». Со староверами яснее. За несколько лет до нас отряд геологов добрался до недоступного до сих пор места на левом берегу Енисея. Их окружили вооруженные староверы и не хотели пускать обратно, чтобы не обнаруживать себя. От геологов они узнали, что война закончилась (несколько лет назад), а геологи занимаются поиском полезных ископаемых. «А вот этого не нужно» сказали геологам – если что-нибудь найдете, тут нам и конец. Геологи еле уговорили староверов их отпустить – сказали, что все равно их будут искать и известно, куда они пошли. Против самолетов староверы защиты не имели и помнили об уничтожении их поселений.
Эвенки же, встречаясь на зимниках, в ответ на вопросы, что везешь, отвечали: «экспедицию, всякий разный груз», имея в виду привязанных к нартам в усмерть пьяного начальника партии (случалось) и ящик с образцами [Грд].
Как-то в Муторайской партии я услышал диалог на повышенных тонах, состоящий сплошь из мата. Странным показалось то, что один из голосов был женским; похоже, что оба были пьяны. «Это наши проводники» – пояснил один из работяг. «Сегодня привели отряд с грузом на оленях, их отправляют домой». Месяц назад, когда они пришли с оленями на стоянку, им разрешили «расслабиться». Муж остался с геологами у общего костра, а жена, нагрузившись как следует, ушла к своему. Через какое-то время почувствовали запах гари. Стали искать, где загорелось. Ее нашли в костре. Прогорели меховые штаны, огонь подбирался к телу. Ожог был, но неопасный. Приняли возможные меры, а муж сказал, что утром все будет в порядке. Утром он раздел ее и отстегал кнутом за попытку саботажа. Год назад ее подруга пьяной уснула возле костра и не заметила, как туда скатилась. И сожгла себе бедро чуть не до кости. Вызвали по рации вертолет, отправили в Норильск, оттуда в Ленинград, в больницу. Пролежала она там в многоместной палате месяца полтора. Из больницы ее доставили прямо в аэропорт, а затем в Норильск. Ленинграда она не видела. Но столько нового узнала о жизни на Большой Земле, стольких разных людей видела, столько пробовала разной еды, что стала кладезем новых знаний для эвенков. Ничего другого придумать, как попасть в Ленинград иначе, чем подруга, в надежде получить новые впечатления, жена проводника не сумела.
Сообразить, что можно продать несколько оленей или соболей и купить билет до Ленинграда она тоже не могла. Хотя деньги у эвенков бывали, но они использовались для покупки средств производства: моторов, ружей, сетей и т. д.
Жизнь в чумах не способствует гигиене и здоровому образу жизни. С другой стороны она предопределяет правила общежития, воспитываемые с грудного возраста. Еще на Стрелке-Чуне, в один из выпавших холодных дней, довелось наблюдать, как мать, посмотрев на раздетого грудного ребенка, чуть ли не посиневшего, стала готовиться его кормить. Я спросил, откуда она знает, что он есть хочет. «А вот видишь, ножонками сучит, однако». «Почему же он не кричит?» – «А если кричать будет, знает, что я его кормить не буду». – «Сколько же ему?» – «Уже большой – полтора месяца, понимает, однако».
Сколько я ни рассказывал впоследствии будущим и кормящим мамам про эту методу, которую эвенкийки применяют со второго дня кормления, только одна из мам последовала этому примеру до конца и потом очень благодарила за семейное спокойствие. В случае болезни ребенку, наверное, плакать разрешается, что и привлекает к нему своевременное внимание.
Простившись с партией в Муторае, мы пошли вниз по Чуне. Сначала на реке мало что менялось – медленное течение, болота и марева по берегам. Затем стали появляться скалы, пошли шиверы и пороги. Сменилась и рыба – ловились ленки и хариусы.