Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 48)
Романтиком проявил себя и Б.П. Константинов. Он активно отстаивал гипотезу, что взрыв – результат аннигиляции кометы, состоящей из античастиц. Под «управляемую аннигиляцию» Константинов получил огромные деньги из ВПК и создал отдел астрофизики в Физтехе, что блестяще описано И.С. Шкловским[111]. Основными гипотезами оставались метеоритная (со времен Л.А. Кулика) и кометная в различных вариантах и модификациях. Мне интересно было побывать в месте взрыва, увидеть его своими глазами.
Собственные мысли по поводу того, что это такое и как это можно доказать у меня отсутствовали. Об атомной гипотезе (ядерном взрыве) я что-то слышал, и у меня был радиометр. Я намеревался пройти к эпицентру взрыва, если я его найду и записывать показания радиометра, погружая его в почву, где возможно.
К моему удивлению почти сразу после приземления я увидел людей. Вертолет сразу улетел, а они хотели что-то передать в Ванавару. Руководтель экспедиции (КСЭ-5) – Вильгельм Генрихович Фаст к моей «туристической» миссии отнесся без энтузиазма, но с пониманием и дал несколько советов, откуда и куда мерить. Центр взрыва находился в Южном болоте и в середину его я не пошел (глубина там достигала семи метров). Измерения по остальному радиусу носили противоречивый характер, с очевидным повышением в центральном районе, включавшим остатки «Телеграфного леса» (сухостоя под центром взрыва, произошедшего на высоте около 7 км). Лес «залезал» на гору Фаррингтона. Впоследствии выяснилось, что мой радиометр оказался чуть ли не самым современным прибором, а повышение радиации объяснялось радиоактивными осадками от испытаний ядерного оружия.
В.Г. Фаст точнее других установил границы вывала леса от взрыва и назвал их бабочкой. По границам он определил достаточно точно и эпицентр взрыва.
Других статистически значимых следов взрыва Тунгусского космического тела (или Тунгусской катастрофы – ТК) до сих пор, на мой взгляд, нет.
Зато литературы, в том числе «научной» существует много. Стругацкие тоже внесли лепту в разгадку тайны ТК. Приняв за основу обратный ход времени, допускавшийся Козыревым, они написали, что это был не финиш межпланетного корабля, а его старт («Понедельник начинается в субботу»). Еще одной гипотезой, одной из самых первых, получившей в последнее время технологическое обоснование, являлись эксперименты Теслы по фокусировке электромагнитного поля.
После посещения места ТК я возвратился в Стрелку Чуню, где прожил пару дней, дожидаясь Малича и Прокофьича из их «выбросов» в верховья Чуни и Подкаменной Тунгусски.
Жил я в палатке на берегу Чуни, представляющем террасу над мелкогалечным пляжем. В поселок, примерно в километре-полутора от берега, я не ходил. Днем читал, пытался привести в порядок записи радиометрии. Было достаточно тепло, но мысли искупаться в Чуне не возникало – температура воды едва превышала десять градусов. Но зато внизу, на пляже вовсю купалась и шумела местная ребятня.
Стрелка-Чуня была экспериментальной площадкой для превращения эвенков в оседлых граждан. Здесь создали цех по добыче и обработке исландского шпата – ценного сырья для оптической промышленности. Построили и домики. В них эвенки жить не хотели, рядом тут же возникал чум, а изба использовалась не по назначению (иногда в качестве туалета). Когда рядом жить становилось некомфортно, чум переносился на другое место. Дети эвенков на зиму почти насильно помещались в интернат. Когда летом они приезжали домой и обнаруживали, что родители днем заняты, то уходили в тайгу к дедушкам и бабушкам. К ним присоединялись и родители, бросавшие работу.
В качестве рабочего резерва стали поселять в дома цыган – еще одна попытка сделать оседлым их кочевое племя. Поначалу казалось, что попытка удалась, но потом все вернулось на круги своя. Цыган я видел на теплоходе «Композитор Калинников» – они устроились на палубе и время от времени спонтанно происходили «бесплатные» концерты для пассажиров. Думаю, таким образом приучали детей выступать на публике. Команда предупреждала, чтобы зрители, выходящие на палубу, закрывали окна и запирали каюты. Эти «палубные» цыгане ехали на гастроли в большие поселения: Лесогорск, Туруханск, Игарку, Дудинку и Норильск. Не думаю, чтобы они оставались на Севере зимой.
На пляже шумели дети эвенков, среди которых был и один цыганенок. Несмотря на то, что он лучше их говорил по-русски и был более развитым, эвенкийские мальчишки (среди них были и пара русских) опустили его в самый низ иерархии – он был чужим. Как-то я слышал обрывок спора и ссоры между ним и кем-то из старших в иерархии (возраст всех пацанов был от шести до десяти). На вопрос, почему ему все достается в последнюю очередь, эвенкийский пацаненок ответил:
– Потому что ты цыган, а значит вор и обманщик.
– Но я же ни у кого ничего не крал и никого не обманывал!
– Вырастешь – будешь, – прозвучало как приговор.
Я уже готов был вмешаться, но до драки не дошло.
Откуда эвенкийские мальчишки знали все это про цыган, не представляю. В Эвенкии все дома (и чумы) не запирались (двери снаружи подпирались чем-нибудь от непрошенных зверей). Про эвенков расскажу позже, когда дойдем до Муторая.
После возвращения Малича мы построили свой ковчег и отправились вниз по реке Чуне. Прошли по ней более 700 километров и только один раз встретили людей – и то это были не местные, а геологи. Площадь Эвенкии занимает три четверти миллиона квадратных километров (по площади она больше Франции, Бенилюкса, Швейцарии и Австрии вместе взятых). В ней полностью отсутствуют дороги и канализация – да там она и не многими бы использовалась. В Эвенкии, расположенной в самом центре России, живет всего 15 тысяч жителей, это один из самых малонаселенных районов мира, (плотность населения – две сотых человека на квадратный километр).
Распределение обязанностей в группе было простое: Малич – начальник, определял куда идти (плыть) и что делать, вел геологический дневник и думал. Прокофьич упаковывал образцы, которые приносили мы с Маличем, подробно записывая, откуда они брались. Кроме того, он следил за мотором, расходом бензина и продуктов. Мне, кроме номинальной роли геофизика-радиометриста, отводилась роль кухонного мужика и вообще прислуги за все, что было выше статуса мальчика на побегушках. Надежды Прокофьича, что я буду готовить пищу – быстро и вкусно – не оправдались, ему самому пришлось кашеварить. Я же добровольно взял на себя обязанности лазить на скалы за образцами, куда он забираться опасался. Наш ковчег состоял из трех надувных резиновых лодок. Две из них были советскими десантными для пяти солдат с оружием. Третьей была напоминающая пирогу американская лодка для двух диверсантов (или пилотов).
Малич с Прокофьичем опробовали «американку» на выбросах и остались ею довольны. Хоть она была из тонкой резины (и весила поэтому намного меньше), но оказалась прочнее наших, а форма ее с задранным носом (и кормою) помогала проходить пороги и шиверы, которых оказалось немало в нижней части Чуни.
Перекаты, встречавшиеся в верхней части реки (до Муторая), представляли гораздо меньшие трудности.
Так что слова одной из любимых песен Городницкого:
писались не по нашему адресу – у нас и карта былаК328.
Первая часть нашего путешествия проходила по тихой реке, иногда и без течения. Вот тут-то и нужен был мотор. Благодаря ему, двигались мы сравнительно быстро. Обнажения встречались не часто. Малич, в порядке моего ликбеза, рассказывал, что вся геологическая жизнь, как и вообще жизнь, происходит и проявляется на реках. Очень редко, когда вдруг интересные обнажения обнаруживаются вдали от рек (это значит, что когда-то реки и тут были, но «сплыли»).
Первый этап до Муторая меня учили походной жизни. Хотя я и ходил в туристские походы, умел ставить палатку, разжигать костер, готовить еду, в сплаве втроем этого оказалось недостаточно. Костер приходилось разводить в дождь, ветер и с сырыми дровами, палатку не только окапывать от возможного дождя, но и ставить ее с учетом ветра против комаров и возможного подхода медведя, готовить не только из готовых продуктов, но дичь и рыбу. Рыбалка сначала проходила как-то мимо меня. Избаловавшись в Туруханске отборной рыбой, я скептически относился к тому, что ловилось поначалу в Чуне. Щука, которую поймали первой, рыбой на Чуне не считалась. Мне показалось, что чистить ее труднее, чем других рыб. Этой премудрости я научился, хотя помнил только, что селедку нужно чистить с головы, а иначе будут «ейной мордой в харю тыкать». До этого не дошло, но Прокофьич удивлялся, как это я до сих пор этого не умею (я только догадался, что рыбу-не-селедку нужно чистить с хвоста). Сложнее и дольше было приготовление дичи. Общипать, опалить, выпотрошить, а потом варить или грилить. Увы, вся эта наука сошла с меня, как отпускной загар, и мне так повезло, что готовить потом не пришлось.
Если рыбачил больше Прокофьич, то мне разрешалось в не очень частое свободное время побродить по тайге с ружьем.