Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 47)
База экспедиции в Туруханске занимала большое подворье. Формировались и отправлялись последние отряды в тайгу. Но пока еще было довольно много народу, и мои бутылки встретили радостными возгласами – не привыкшие к местной «табуретовке» жители с материка (европейской части) даже отравлялись ею с непривычки. Моей же водки мне почти не досталось, а другую я попробовал и отказался ее пить. Зато стол ломился от рыбных блюд. Тройная уха со стерлядью, малосольные хариусы вместо огурцов – они и пахли огурцами, нельма, жиром которой только смазывали сковородки и королевское блюдо – жареный, приготовленный на костре или на гриле таймень. Если с другой рыбой я был знаком хотя бы по литературе, то про тайменя я услышал впервые. Здесь меня научили различать вкус рыбы, и я стал ценить ее.
Главным «старшиной» на базе был старший коллектор Прокофьич. Он учил нас, сезонников, премудростям сохранения геологических образцов, правильному их завертыванию в бумагу, упаковке и описанию (никаких шариковых ручек тогда не было, писали чернильными карандашами; их слюнили, окрашивая язык и даже пальцы трудно смываемыми чернилами). Гонял Прокофьич нас как зайцев, занимал ненужной работой – перестановкой ящиков с образцами, переупаковкой уже завернутых образцов.
Последние группы уходили в тайгу. Мы ждали начальника. Какое-то время еще оставалось, и я знакомился с Туруханском, его историей и Енисеем.
Одна из сохранившихся изб на окраине Туруханска была музеем Свердлова (раньше Сталина). Здесь их помнили – еще жили люди, которые с ними лично встречалисьК317.
В 60-е годы Сибирь была в фаворе – вдруг в Туруханск приехал Малый Театр с «самим» Царевым. Он произвел на меня отталкивающее впечатление. Косой, по виду пьяноватый, он слишком пафосно играл Фамусова в эпизодах «Горя от ума», с большим нажимом читал что-то из Демона. Никаких Нифонтовых и Быстрицких с ним не было, Пашенной тоже не помню. Сравнительно молодые актеры играли каких-то купцов и колхозников – публика, в основном состоящая из приезжих, восторгов не проявляла. Царев обижался.
Культурная жизнь дополнялась танцами в клубе. Местные парни были заняты подготовкой к осенне-зимнему сезону охоты и рыбалки, а приезжие «осваивали» местных девушек. Я до танцев не дошел. Толстые шерстяные носки и шерстяной свитер грубой вязки для местных комаров достаточным препятствием не являлись. Они были намного больше и кусачее, чем кольские. Я спасовал – помню, как после театра бежал на базу, наскоро простившись с новой знакомой, сидевшей рядом в театре – о прогулке не могло быть и речи. Сибирская мошкá появилась позже и она тоже не шла ни в какое сравнение с кольской.
Наконец появился начальник – Ненад Степанович Малич. Еще недавно он занимал пост начальника всей Восточносибирской экспедиции. В результате интриг и перестановок во ВСЕГЕИ, он этот пост добровольно оставил, получив карт-бланш на изучение тектоники Восточносибирской платформы. Возможности у него, судя по широкому использованию вертолетов и гидросамолетов, были большие. Малич понял, что эффективность, по крайней мере для науки, больших партий и отрядов невелика, так как много сил и времени приходится тратить на организацию и управление (включая разбор ссор и скандалов, неизбежно возникающих в условиях замкнутых разношерстных коллективов, надолго оторванных от цивилизации).
Ненад Степанович был человеком непростой судьбы. Выяснилось это постепенно, возле костров после ужина, когда мы уже были «в поле».
А пока я увидел крепко сбитого, похожего на медведя, человека. Вежливого, с интеллигентной речью и странноватым акцентом. Несмотря на вежливость, чувствовалось, что спорить с ним не следует.
Почему меня отобрал Малич в отряд, не знаю. «Вербовку» в Ленинграде не помню. Наверное, сыграли роль формальные показатели: умел обращаться с радиометром («техник-геофизик» по справке), мог как-то управляться с радиостанцией и вообще был свежим человеком в его партиях (дипломники физмеха да еще на три месяца вряд ли к нему раньше попадали).
Наш декан Джанелидзе обычно строго предупреждал, что никаких телеграмм «олени и пароходы не ходят, самолеты не летают» во внимание приниматься не будут, а опоздавшие будут безжалостно отчисляться, что он иногда и делал, хотя очень редко. Но я надеялся, что дипломника-то он не отчислит. Не знал, что он уже смертельно болен и увижу я его только в январе на панихиде.
В этот раз Малич, уставший от руководства многолюдными экспедициями, решил идти в поле втроем – с Прокофьичем и со мной. Рискованность такого решения проявилась не сразу.
Участие Прокофьича, по опыту туруханского знакомства, меня не очень обрадовало. Он, кроме коллекторских обязанностей, являлся завхозом, начпродом и мотористом. Кроме моих «главных» обязанностей я считался «медхен фюр аллес»: установка палатки, сбор хвороста, разведение костра и, по планам Прокофьича, готовка.
Наша экспедиция началась с полетов на гидросамолете и вертолетах в разные концы Туруханского края и Эвенкии. Малич занимался тектоникой Восточно-сибирской платформы, и ему нужно было побывать в верховьях рек – там, где обнажения выходят наружу. До этого он уже прошел Подкаменную Тунгуску до Байкита и заметил в ее верховьях несколько интересных обнажений, из которых взял не все, что хотел. Были и другие точки, которые он хотел проверить.
Запомнился полет к староверам. На подробной карте у Малича значилось: «Степановы», если правильно помню, на одном из левых притоков Енисея, хотя, на мой взгляд, платформа начиналась на правом.
С ними нужно было договариваться заранее и, боюсь, в этот раз это не удалось. Староверы, выбирающие жилье в самых труднодоступных местах, для связи с внешним миром выделяли особых людей, которые каждый раз должны были отмаливать свои встречи с мирскими – грех, без которого прожить невозможно. Они не имели ни паспортов, ни справок. Любая связь с сельсоветами считалась греховной. После разгрома и сожжения нескольких поселений в начале пятидесятых, им пришлось уйти еще дальше вверх по речкам. Пользование моторами не возбранялось. Деревянные лодки делали сами (они до сих пор пользуются спросом и староверы делают их на заказ).
После жестоких мер пятидесятых староверам пришлось пойти на сотрудничество с властями: отдавать сыновей для службы в армии, а до этого обучать их в интернатах. В войну староверы воевали, так как иначе им грозили уничтожением, как укрывающим дезертиров. Попадающие в глаз соболю, они были хорошими снайперами. После войны ушли дальше в лес – отмаливать грехи. Грамоте (начиная со старославянской) учили детей сами, но новые времена требовали учителей с новыми знаниями.
С молодыми учительницами договаривались, а иногда их просто крали. Они не жаловались[109].
Некоторые находили себе судьбу и мужа у староверов, иногда (редко) уводили мужа к мирским. Были потери и после службы в армии – не все хотели возвращаться в «абсолютно дискомфортную» зону проживания. Большинство остального местного народа жило в более мягкой «экстремально дискомфортной» зоне.
Пилот Северцев был одной из легенд Полярной авиации. Он посадил самолет на небольшом участке реки, используя силу ее течения для погашения скорости между двумя порогами. Степановы построились здесь, чтобы до них с воздуха и по воде было не добраться. Они не могли предвидеть появления вертолетов. Их полеты стоили дешевле, чем полеты аннушек и далекие места поселения староверов стали доступны.
Правда, вертолетчики тогда заметно уступали в мастерстве пилотам аннушек. Низка была и надежность их винтокрылых машин. Однажды я присутствовал при «разборе полетов», вернее при их планировании. Обсуждалась посадка вертолета на площадку, на которую уже садился Северцев. Вертолетчики заявили, что сюда они приземляться не имеют права – не разрешает инструкция: подходы не видны, ширина мала (хвост занесет и заденет деревья), длины твердого грунта тоже не хватает и т. д. На вопрос Северцева, «а вы что, зависнуть не можете?», ответили, что не смогут. Им не хватало умения и мощности двигателя[110]. Северцев усмехнулся и сказал: «ребята, на Севере по инструкции не летают – вам в другое место нужно». По просьбе Малича их отозвали, и мы летали уже с нормальными пилотами.
С ними мне посчастливилось побывать в месте взрыва Тунгусского метеорита или, правильнее, космического тела невыясненной (до сих пор) природы. До этого мы уже перебазировались в Стрелку-Чуню. Еще в Туруханске, перед нашим выездом в поле, возникла проблема с радиометром у одной из групп, которая обязана была отчитываться о радиометрии. Возник даже вопрос о передаче им моего радиометра. Я воспротивился (расписывался за него в Ленинграде) и с испугу починил и даже откалибровал их прибор.
Малич считал себя «в долгу», и я упросил в одном из вертолетных полетов выбросить меня по дороге в Ванавару возле «изб Кулика», неподалеку от места взрыва метеорита и забрать меня на обратном пути (вертолет возвращался в тот же день). Тогда многие интересовались природой «метеорита» и недостатка в гипотезах не было. Одной из первых послевоенных экспедиций (1949 г.) была «атомная», разрешенная Берией и поддержанная Арцимовичем. Ее результаты никому не известны, как и долгое время сам факт ее проведения. Участие в экспедициях спонсировал и С.П. Королев, не чуждый космической фантастики и допускавший возможность приземления там межпланетного космического корабля. В «королёвскую» экспедицию выпросился в 1960 г. будущий космонавт Гречко, работавший тогда в его ОКБ. Их группа под руководством В.А. Кошелева искала миноискателями куски серебристого металла, из которого могли быть сделаны межпланетные корабли. И Гречко их нашел и в большом количестве! Правда, это оказались консервные банки. Еще они нашли десятки железных предметов оленьих упряжек.