Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 46)
После многих попыток устроиться вместе с Димой Емцовым в одну геологическую партию, мы поняли, что в этот раз это не удастся. Мне повезло чуть раньше: Восточносибирской экспедиции ВСЕГЕИК310 требовался техник-радиометрист (геологи обязаны были проверять регион, в котором они работали, на наличие урана, даже если они занимались сугубо научными задачами – например, тектоникой). Кроме того, требовалось уметь работать на радиостанции, на что я, ничтоже сумняшеся, тоже «подписался». Если бы обмен шел в радиотелефонном режиме, то я бы справился. В радиотелеграфном режиме вряд ли без таблицы перед глазами смог бы передавать ключом сообщения, ну а расшифровывать радиограммы профессионалов-полярников, работающих с большой скоростью, мои пятилетней давности курсы ДОСААФ (см. книгу первую) вряд ли позволяли.
Вскоре устроился и Дима. Его экспедиция, тоже в Восточной Сибири, была поспокойнее моей – далеко от базы они, кажется, не уходили, группа была небольшая, руководителем была спокойная женщина, вышедшая из детородного возраста, что, по моему мнению, важно для руководительницы, и Дима был доволен.
Моя экспедиция начиналась в Туруханске, до которого еще нужно было добраться. Пока в Ленинграде шло оформление, основная группа уже уехала и попутчиков мне нашли не до конца пути. В купе поезда, «идущего на Восток», кроме меня оказались геологи Ким и Толя с их оборудованием. Молодые ребята уже прошли несколько экспедиций и считались опытными геологами. Возле Рязани к нам в купе попросилась пассажирка, стоявшая до этого в коридоре. Голубоглазая девушка с толстой русой косой, в стиле кустодиевских купчих, поинтересовалась:
– А вы явреи? – и на недоуменный вопрос ответила:
– А потому что чернявые. Я вот, хоть и не такая, а тоже яврейка!
Оказалось, что ее прадед привез в рязанскую глубинку с турецкой войны жену – то ли турчанку, то ли румынку. Так как в деревне о таких национальностях не знали, то окрестили ее еврейкой, а затем и всю ее семью и всех потомков называли «явреями». Никаких ограничений они не ощущали – в городскую жизнь не стремились, а паспорта вообще появились в деревне совсем недавно, и вряд ли там в качестве национальности записывали прозвища.
Настоящим евреем в купе был только Миша Ким. Но девушка ощущала в себе родство с евреями и интересовалась еврейской жизнью[106]. Многого узнать она не успела – сошла на следующей остановке, минут через сорок, так что Ким просветить ее не успел. Зато он, при участии Толи, успел за дальнюю дорогу рассказать мне про жизнь геологическую. Они делились со мной не только геологической романтикой, но и правдой экспедиционной жизни, которая была гораздо шире того, что я видел на Кольском, и того, что мне пришлось увидеть в Сибири.
Дорога прошла весело и без пьянки. Две обязательные бутылки ленинградской водки я должен был довезти до Туруханска. В Красноярске мы сошли с поезда. Дальше – только пароходом вниз по Енисею.
Красноярск мне понравился. Широкий Енисей, идущие вверх и вниз улицы (красные яры), бурно развивающийся город. Поразил и местный народ, особенно девушки. Смуглая кожа, темнорусые или темные волосы и синие глаза (может быть, чуть повыше скулы и слегка другой разрез глаз, но я этого тогда не заметил). На вопрос, откуда такие, получил исчерпывающий ответ – смешица. За столетия освоения Сибири здесь перемешались многие народы.
Билетов на пароход, на котором нам предстояло идти до Туруханска, не было. Командировочные удостоверения не помогали. Но геологические связи сыграли роль, и нам сбросили «броню» на дизель-электроход «Композитор Калинников» 785 проекта. Его строили в Братиславе и провели в Енисей по Северному морскому пути. Его Старшая «сестра» этого же проекта «Булгария» затонула на Волге в 2011, через год после того, когда она перестала быть братской «Украиной».
О композиторе Калинникове и его сочинениях я не знал, но Енисейское пароходство позаботилось о том, чтобы о нем узнали все, кто бывал на пароходе, а первая симфония композитора исполнялась чуть ли не каждый день по трансляцииК313.
Плавание по Енисею я рассматривал как бесплатную туристскую путевку, не доступную мне в советские времена.
Ребята разместились в двухместной каюте первого класса, а мне досталась одноместная. Мои спутники, если я правильно помню, сходили раньше.
Шли мы дня четыре, и Ким рассказывал про места, мимо которых мы проходили и обычаи их жителей. Его информация дополнялась рассказами местных жителей, возвращающихся домой или на побывку к родственникам. Ничего Ким не мог рассказать о близких окрестностях Красноярска – спрятанном в скале Горно-химическом комбинате и городе Железногорске, которого не было на карте еще сорок лет.
Казачинский порог мы проходили на рассвете, и я его проспал. За Лесогорском стали попадаться плоты, длиной в сотни метров, ведомые крохотными буксирчиками. На корме плота стояла избушка, шел дым из трубы. К сожалению, все енисейские пленки, снятые на цветные диапозитивы, у меня отобрали в Ленинграде – сначала для качественной проявки, а потом как собственность экспедиции. Сейчас в интернете множество снимков Енисея – берега его мало изменились.
Дальше по реке стали попадаться остовы странных сооружений и остатки причалов. Это были развалины от сооружений рыбколхоза, созданного сосланными немцами Поволжья (спецпереселенцами), жившими там в 1942 – 1956 годах[107]. Пароходам категорически запрещалось там останавливаться, но немцы, ведущие голодное существование, меняли все, что было возможно (в том числе пойманную «сверх плана» ценную рыбу, звериные шкуры), на материалы для строительства теплиц и капитаны нарушали предписания. На севере Енисея стали расти помидоры, огурцы и даже золотой корень – все это менялось на нужные для развития натурального хозяйства технологии. Построили и причал, к которому подходили почти все пароходы.
После выезда немцев в 1956 году колхоз передали местному населению – хотели создать эвенкийское образцовое хозяйство. Через два-три года пароходы перестали остананавливаться у причалов – все было раздербанено. Мы уже видели безлюдные развалины.
В Верещагино прямо на пристани один алчущий предлагал соболиные шкурки за десять рублей (за них можно было купить бутылку водки в буфете «Калинникова») или прямо за ленинградскую бутылку. Мои спутники раскритиковали шкурки – соболя был добыты весной. Более солидное предложение заключалось в десятирублевом авансе с передачей следующим летом двух зимних шкурок (за еще одну десятку).
У меня интерес к соболям был только познавательный: девушки, которой я хотел бы подарить соболей, у меня не было, о маме по юношеской беспечности я тогда не подумал, сестры еще были маленькими. Но тут неожиданно возбудился Ким.
Он сказал, что давно ищет партнера для зимовки на Енисее – ему обещали две делянки для заготовки соболей. Он собирался писать книгу рассказов и (эвенкийских?) сказок. В ленинградской суете Ким этого сделать не мог. А здесь, считал он, можно заработать серьезные деньги на соболях и у него будет время написать книжку. На мой вопрос, когда же писать, ведь нужно охотиться и заботиться о быте, Ким рассказал о том, как он это себе планировал. Во-первых, соболей не стреляют в глаз, как это я себе представлял, а ловят капканами. Во-вторых, пустующие охотничьи избушки оборудованы всем необходимым, и нужно только вовремя заготовить сушеную рыбу, дрова и продукты.
В-третьих, он умел ходить, в том числе на лыжах с мехом и для него проблем с обходом капканов не было. В-четвертых, глядя как я тренируюсь в передачах на воображаемом ключе: «тётя Каа-тя», «Витя ду-раак»[108], он сказал, что в целях обеспечения безопасности у нас будет радиостанция. Он-же спишет эту или такую же за недостатком радиоламп к ней, а у него есть друзья, которые эти американские лампы имеют. В-пятых, жить мы будем по соседству – всего в 50 километрах друг от друга и сможем иногда видеться (ближе участки нет смысла делать). В-шестых, он знает человека, который добудет хороших собак – без них нельзя.
Хотя близкие люди и считали меня склонным к авантюрным приключениям, одиночная зимовка казалась мне малодоступной. И главное, что меня беспокоило – собаки.
Ким просил не спешить, подумать, после экспедиции я почувствую, на что способен.
До этого в поезде спутники предлагали мне длительную заграничную командировку. В 1963 году заканчивалось строительство тоннеля Саланг, после чего начались масштабные геолого-разведочные работы у нашего соседа – Афганистана. Желающих и подходящих было не так много – мои спутники уверяли, что я пройду. Но я хотел работать по не полученной еще специальности. Да и Афганистан – не та заграница, где я мечтал побывать, а материальные выгоды для меня ни тогда, ни позже первостепенного значения не имели.
Наконец мы пришли в Туруханск – столицу Туруханского края. Запомнилась крутая деревянная лестница от дебаркадера на высокий берег, где раскинулось село – а мы-то думали, что город. Городом он перестал быть еще до революции, когда находился на другом берегу Енисея в 37 километрах севернее, возле речки Турухан.
А Туруханском стало село Монастырское, часто упоминаемое в воспоминаниях каторжан – столица политических ссыльных до революции. Еще в 1701 году сюда ссылали староверов-раскольников в Ново-Троицкий монастырь, да и потом он служил местом заключения не только староверов, но и провинившихся священников, которых ссылали сюда «на работы».