Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 45)
Одним из энтузиастов биокибернетики в Киеве был Юрий Гурьевич Антомонов. Сравнительно молодой энтузиаст в 1960 был уволен с флота, где он преподавал и занимался исследованиями в училищах ВМФ. В 1962 году возглавил лабораторию моделирования биологических систем в только что преобразованном из ВЦ АН Институте Кибернетики (до этого успел защитить кандидатскую по техническим наукам).
Назначение Антомонова на такую должность (уже был отдел биокибернетики, возглавляемый Амосовым) можно объяснить давним знакомством с Глушковым, с которым они вместе учились в Ростовском университете (Глушков был старше курса на два-три).
В отделе, кроме него, были медики и биологи (А.Б. Котова), инженеры и математики. Одной из главных фигур был заведующий виварием, типичный пригородный житель. Куркули, как класс на Украине были уничтожены, но как тип они бессмертны. Имя его я забыл, но все его звали по отчеству – Кузьмич. Такой тип хорошо описан Анатолием Кузнецовым [Куз], и Борисом Рубенчиком [Руб].
Задача, которая меня заинтересовала, состояла в определении оптимальной дозы инсулина для больных диабетом. В то время больным делали инъекции инсулина из стеклянных ампул. Если доза определялась неправильно или была неполноценной пища, могла наступить гипогликемия, а если ее немедленно не купировать, то и кома.
Необходимо было определить такую дозу, чтобы кривая уровня сахара в крови после приема инсулина вместо затухающей косинусоиды (первый минимум которой и вызывал гипогликемию) приблизилась бы по затухающей экспоненте к приемлемому (или обычному) уровню пациента. В экспериментах использовались не мыши, а подопытные кролики. Где располагался виварий и как сначала заражали кроликов диабетом, а потом лечили их инсулином, я узнать не успел.
Для инъекций нужен был спирт. И в большом количестве. Пятилитровая сулея со спиртом стояла в сейфе возле кабинета шефа. Туда собирались в конце рабочего дня сотрудники (человек пять-семь) для подведения итогов (больше совместного трёпа) и каждому из ковшика наливались «наркомовские сто грамм». Особым шиком считалось выпить неразведенный 96 % спирт. В какие атаки шло после этого воинство я не знаю, но после нескольких «приёмов» я от этой традиции отказался – опасался, что начнется эффект привыкания.
Видимо, ключ от сейфа, по крайней мере, в праздники и выходные, имел и заведующий виварием.
Вместе с математиком из отдела мы написали уравнения, описывающие одну из моделей реакции организма на введение инсулина, а я оформил их в виде системы передаточных функций, описывающих систему регулирования. Антомонов одобрил и разрешил эксперимент. Мне с трудом удалось убедить биологов, что статистика начинается не с пяти, а с пятидесяти. Чтобы определить эффективность модели, нужно было дождаться результатов эксперимента, а потом, скорее всего, ее скорректировать. Я уже стал интересоваться другими задачами, но тут наступили какие-то осенние православные праздники и два выходных.
К заведующему виварием приехал кум из Глевахи (столицы самогоноварения). Сулею лучшей самогонки они выпили – и не хватило. Тогда кум уговорил заведующего перейти на спирт из сейфа – а он отдаст – у него тёща работает медсестрой и восполнит. Погуляли. Кум уехал и вернулся без спирта – теща уехала далеко, на поминки родственницы. Но кум привез «чистейшего» самогона: «никто и не заметит». Но кролики заметили. И сдохли. Ждать, когда купят новых, заразят и снова начнут лечить, я уже не мог. А уравнения без эксперимента смысла не имели. Дипломная практика срывалась. Да и оставаться в отделе, где так тесно связаны со спиртом, мне почему-то не хотелось.
Пришлось «вернуться» в автоматическое управление, которым в ИК занимался отдел А.И. Кухтенко. Привели меня в лабораторию, которая работала по хозтемам, за счет которых жил и рос ИК. Стали давать какие-то подсобные задачки, пока оформляли допуск к закрытой теме. Недели через три сказали, что заказчик мне допуска не дает – хотя у меня он был выше, чем у некоторых исполнителей. Тогда я ничего не заподозрил – в лаборатории сидел Наум Шор и помощница у него тоже сомнений в происхождении не вызывала. В том же году она стала его женой. Откуда же мне было знать, что Наум входил в тройку любимых (и полезных) евреев Глушкова: Рабинович, Погребинский и он (его первый и лучший студент). Остальные должны были преодолевать барьеры при помощи туннельного эффекта – но для этого нужен был большой энергетический потенциал, которого у меня не было.
Спас мою практику от провала Виталий Таций из той же лаборатории – один из «ветеранов» недавно образованного И.К. Он нуждался в помощнике: необходимо было завершить эксперимент для диссертации, в которой исследовалась автоматическая система управления прочностных испытаний самолетных крыльев.
По заказу ОКБ Антонова исследовалась система для испытания крыльев самолетов Ан. В дополнение к летным испытаниям крыло ставили на стенд и нагружали при помощи гидравлических приводов. Чтобы нагрузки не были регулярными (например, периодическими) решили использовать записи с датчиков напряжений, возникающих в различных точках крыла при испытательных полетах, а потом воспроизвести их при помощи гидравлической системы с несколькими приводами. На стенд поставили крыло Ан-8, так как для него уже имелось много таких записей летных испытаний.
Моей обязанностью было следить за системой, сверять записи датчиков с нагрузками гидроприводов на крыло, сообщать о всех неполадках гидравлической системы механикам.
Кроме того, я пытался решить задачу аналитически. Но для этого нужно было знать нелинейные характеристики крыла, которые не знали и в самом ОКБ.
Платили мне ставку техника, что было очень кстати для меня, оставшегося без стипендии.
Мне казалось, что заинтересованность ОКБ в совместной работе была не слишком велика. Однажды на стенд пришла миниатюрная, восточного типа женщина и навела «шухер» на обслугу. Позже я узнал, что это была легендарная Шахатуни К307.
Датчиков было не так много, а гидравлических приводов еще меньше. Оказалось, что системе не хватает мощности для независимой работы приводов и, главное, крыло является нелинейной системой (что можно было бы принять во внимание и раньше). Чтобы рассчитать правильную нагрузку на него, не хватает ни знаний, ни умений[104]. Таций попал в неприятное положение. Искали какие-то паллиативы.
Я тоже попытался «подставить плечо». Стал рыться в доступных источниках. В только что вышедшей книжке Первозванского [Пер.62], решались другие задачи. Система управления имела явные нелинейности, да еще и при наличии ограничений. Решения задачи я не видел.
Эксперименты близились к концу – Тацию нужно было сдавать диссертацию. А меня ждал еще экзамен по автоматическому управлению, лекции по нему один раз в неделю читал для нашей группы В.А. Троицкий.
С чувством глубокого неудовлетворения я покидал Киев. Решил «погибать» с музыкой – устроил прощальный бал для двоих (с Милочкой) в ресторане «Динамо».
Сели мы рядом с танцполом. Пили новосветовское шампанское. Что ели, не помню. В «Динамо» был хороший оркестр. Публика, пока не выпила, на танцпол не стремилась и мы воспользовались тем, что народу было немного и стали прокатывать то, что разучивали в более скромных условиях. Появилась публика, в основном на медленных танцах. День был рабочий, и ресторан заполнялся командировочными: участниками совещаний и конференций. Оркестр играл современную музыку в джазовой обработке. Публика вышедшая было на танцпол, не знала, как под нее танцевать и скоро его оставила. Тут мы опять вышли и получали удовольствие от того, что стало получаться и оркестр нам помогал. С других столов стали приходить записки. От стандартных (совещание провинциальных райкомов): «ти ввечері танцюєш джаз, а ранком Родину продашь?», «Була бы честь, а борода і в козла єсть». До доброжелательных: «Ребята, где Вы так научились?», «Как, оказывается, красиво можно танцевать современные танцы. Спасибо!». Поступали и бутылки с шампанским с других столов. Тут кто-то из партийных кавалеров пошел в оркестр и заказал вальс – его-то «эти» танцевать не будут – и пригласил симпатичную даму. Но мы вышли и, благодаря свободному пространству, смогли наконец протанцевать вальс широкими шагами. Партнерша партайфюрера остановила его, остановились и другие. Когда вальс закончился, раздались аплодисменты. Я почувствовал, что дело «пахнет керосином» (вспомнил папину эпопею 1939 года на этом же танцполе [Рог]), мы расчитались и ушли. Современные бальные танцы в Киеве еще не «учили» даже в клубах, а недовольство партийных чиновников могло заинтересовать неинтересные нам структуры. Я вспомнил, как еще три года назад, приехав на каникулы был задержан дружинниками со школьной приятельницей, которая шла вечером в брюках, а я в импортной (скромной) рубашке навыпуск. В штабе дружинников требовали снять брюки. Мои разъяснения не помогли, смягчило ситуацию знание фамилий по прежней комсомолькой жизни. Нас отпустили, даже без письменных доносов (девушка жила в соседнем доме)[105].
Геология II. Сибирь
В связи с киевской практикой я поздно появился в Ленинграде для того, чтобы попасть в Памирскую экспедицию и Фанские горы мне увидеть не пришлось.