Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 44)
Следить за нитью доказательств было трудно – и не только мне. Для того, чтобы воспринимать его рассуждения за доской в реальном времени нужна была высокая концентрация и хорошо усвоенные предыдущие лекции. К сожалению, упражнений не было.
Единственным, кто не терял нить его рассуждений и даже следил за правильностью вывода, был Дима Емцов. Пару раз он очень тактично поправил Лурье в ошибках при написании формул (описках). Однажды, дождавшись конца длиннейшего вывода формулы, Дима спросил, а нельзя ли было после самой первой части вывода (промежуточного результата) сразу получить конечный результат (на изложение которого понадобилось еще полчаса). Ведь если воспользоваться условиями и ограничениями, которые вводились ранее, то вторая часть вывода не нужна. Лурье замолчал, секунд пятнадцать думал и сказал: «Вы знаете, наверное, можно. Но мне это никогда не приходило в голову!». На следующей лекции А.И. подтвердил правильность Диминой догадки. Забегая вперед, скажу, что судьба Димы уже в тот момент была решена – он навсегда остался в Политехнике. К сожалению, не на кафедре Лурье, где мест не было.
Вернемся к экзамену. Несмотря на мое решительное неприятие главной теперь для Лурье теории упругости, готовиться к экзамену приходилось серьезно.
Занимались мы часа три до обеда и часа два-три после (девочки закрепляли это и вечерами). Вторая половина занятий для меня была малопродуктивной – я как раз из тех, у кого «сытое брюхо к ученью глухо». Остальные этой особенностью не страдали. Кроме того, они умели концентрироваться длительное время и при подготовке и при сдаче экзаменов, и были, в отличие от меня, отличниками.
Легенды про доброту и снисходительность Анатолия Исааковича при сдаче экзаменов были широко распространены на кафедре. Приводился пример, когда студент, проваливший экзамен и безнадежно перелистывавший свой конспект с конца в начало, услышал: «А конспект лучше листать в обратном порядке; давайте зачетку, хорошо». Подтверждает эти легенды и Лариса Шевикова, у которой на экзамене по аналитической механике упал конспект с колен, а сидела она на первой парте. Лурье наклонился, поднял конспект и галантно положил его перед Ларисой на парту. В отличие от последующих дисциплин, читаемых Лурье на кафедре, пользоваться конспектом или учебниками на аналмехе, было нельзя. Лариса экзамен все же сдала.
Таня Неусыпина вспоминает мой комментарий: Лурье чувствует себя на экзамене, как в женской бане – боится поднять глаза, не хочет видеть, как списывают.
Действительность в этот раз резко отличалась от легенд – во всяком случае, для меня. Не помню, где я поплыл, кажется не на первом вопросе, но потом упорствовал в своей ошибке и вызвал явное раздражение А.И.
Я вроде бы не выпадал из ансамбля при подготовке к экзамену и даже иногда догадывался раньше других, как получить непонятный из конспекта результат. Казалось, я все понимал и мог воспроизвести доказательства, но в нужное время это все куда-то провалилось, и память добраться до этих формул не могла. О чем я думал? О многом постороннем, включая приезд Милочки на каникулы. Из-за этого я и примкнул к досрочной сдаче, на которую у каждого из нас были свои причины.
«Неуд» не был поставлен в зачетку, но последовало негласное запрещение пересдавать в сессию, что означало: без стипендии.
Дима и Таня с Галей получили пятерки.
Так плохо мне еще никогда не было. В этот вечер я первый и последний раз в жизни сознательно напился.
До этого видел, как напиваются те, которые хотели это сделать быстро и не дорого: наливали в миску водку, крошили туда хлеб и выхлебывали эту тюрю столовой ложкой. Я все-таки решил погибать с музыкой и напился в «Европейской», расплатившись с официантом заранее. Хотелось «пасть» как можно ниже и я чуть было не подцепил какую-то потаскушку у «Европейской», но ни у нее, ни у меня… было негде, (она думала, что я иностранец из Европейской). Больше у меня никогда таких уличных желаний не возникало.
Говоря высоким штилем, можно сравнить мою попытку сдать Лурье досрочно его любимый предмет с восхождением на Сион недостойных евреев, что прямо запрещалось Всевышним – только чистые допускались на нижние уровни горы, а остальных Он сжег.
Группа, напуганная моим неудом, усиленно готовилась и сдала, по-моему, без двоек, но, кажется, не Лурье.
Сдавал «хвост» я уже после каникул доценту Прокопову, заместителю Джанелидзе на кафедре теоретической механики. Прокопов, принимая экзамен, замечаний вроде не имел, но все приговаривал: «как же так, как же так, вот вы не сдали Лурье, нет, пятерку я Вам поставить не могу». Ему было невдомек, что мне все равно, хотя остальные оценки за сессию были, кажется, отличными. На время я стал на кафедре вроде парии – если на меня и не показывали пальцем, то в воздухе висело: «а, это тот, который…».
На самом деле Лурье был довольно строгим экзаменатором, и долгое время он использовал двухбалльную шкалу оценок: отлично и не сдал.
По воспоминаниям В.И. Пупырева[102], в наше время сотрудника, а потом доцента кафедры, «очень не любил принимать экзамены у «детишек». А если уж брался, то гонял до седьмого пота и выводил, как правило «неудовлетворительно». Был недоволен, когда Пупырев(спустя десять лет после нас) поставил «хорошо» сыну Пальмова Коте («за что «четыре-то, ведь ни черта не знает»). Пупырев возразил, что хоть и не знает, но соображает и А.И., поразмыслив, произнес: «по-видимому гены играют роль».
В нашем случае все было не так: дочка любимого коллеги Уфлянда и дочка бывшего студента, а ныне главного конструктора Неусыпина[103] сдали легко и быстро, чуть подольше Дима Емцов, который был не сыном, а внуком профессора.
Принимал Лурье экзамены, как правило, не один; ассистенты заполняли весь остальной спектр оценок, так что если бы я сдавал экзамен не досрочно… Не нужно было лезть с посконным рылом в суконный ряд.
Несмотря на то, что я решительно не хотел заниматься упругостью и прочностью, да еще в расчетных бюро ленинградских заводов, для занятий автоматическим управлением были серьезные препятствия.
Без ленинградской прописки устроиться в «ящики», где занимались управлением, было невозможно, да и таких «инвалидов», как я, в них не брали.
На преддипломную практику посылали в организации, где студенту будет поставлена задача, в которую он вникнет и которую одобрит кафедра, а затем по полученной задаче будет делать диплом и останется там работать.
Из сложного положения я надеялся выйти с помощью необычного хода: решил поехать на практику в первый в СССР Институт Кибернетики.
Анатолий Исаакович воспринял эту идею скептически. Думаю, что он не считал кибернетику состоявшейся наукой; сказал, что для того, чтобы заниматься кибернетикой, нужно быть уже специалистом в какой-то области. В качестве примера он приводил зав. кафедрой теормеха в московском Физтехе профессора Айзермана, который имел известые достижения в автоматике [Айз]. «Вот когда он решил заниматься кибернетикой, я понимаю, что это серьезно».
Ехать в Киев мне разрешили с условием, что я привезу серьезную задачу, а «иначе диплома не будет».
В какой-то мере реабилитироваться перед Лурье мне удалось лет через пять-шесть. До этого мы встретились с Первозванским на одной из конференций, где я устроил его в свой номер и нам удалось содержательно пообщаться. Во время одной из моих командировок в Ленинград он пригласил меня на кафедру, чтобы я рассказал А.И. о новом американском методе вычислений на ЭВМ, совершившим революцию во многих рассчетах. Лурье заинтересовался и вспомнил, что они пытались делать нечто близкое вручную, и попросил А.А., после моего отъезда, рассказать ему детали возможного применения.
К ЭВМ Лурье долго относился недоверчиво (Пупырев), и одной из его любимых была песня Галича «Жуткое столетие», ему там очень нравились слова:
ЭВМ он не жаловал, говорил: «Я ей не верю, вдруг у нее лампочка перегорит».
Киевский преддиплом
Итак, я приехал в Киев, заниматься кибернетикой, хотя толком ни я, ни другие не знали, что это такое.
Кибернетика (К), определенная Винером как «Управление и связь в животном и машинах» открывала широкое поле деятельности, в которое ринулось много активных людей – что-то новое разрешили, хрущевская оттепель уже замораживаемая в искусстве, в науке еще набирала обороты.
В древней Греции слово К. означало искусство кормчего, потом и искусство управлением полисов (городов-государств). В этом значении применял его и Ампер.
Первая искусственная автоматическая регулирующая система, водяные часы, была изобретена древнегреческим механиком Ктезибием, потом Уатт придумал центробежный регулятор обратной связи для управления скоростью двигателя.
В человеке-животном тоже содержалось много систем управления и связи, которые медики изучать просто не успевали, а иногда и не могли.
Одно из исследований, проведенных в России на эту тему, получило Нобелевскую премию (И. Павлов).
Биологи и медики увидели свой шанс в развитии более продвинутых, чем эмпирические, методов исследования физиологических процессов и болезней человека, а технари хотели поучаствовать в прогрессе медицины, а заодно иметь возможность получать квалифицированную медицинскую помощь. Одним из первых присягнул новой вере хирург Амосов. Он хотел получить, пусть и самодельный, аппарат искусственного кровообращения, позволяющий производить операции на открытом сердце. Аппарат пообещал сделать ему директор Института математики АН Украины Б.В. Гнеденко, которому подчинялись ВЦ и мастерские при нем. То, что это будет называться (уже при Глушкове) кибернетикой, его сначала не очень интересовало.