Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 43)
В газете он прочел объявление о дополнительном приеме на станочные специальности мехмаша нашего Политехнического.
Недавно узнал, что у него был тяжелый конфликт с замдекана в Политехнике Новочеркасска, где он учился, грозивший ему отчислением и призывом в армию. Был ли конфликт связан с сочувствием расстрелянным забастовщикам в Новочеркасске, не знаю, но Лина говорит, что рот на замке он держать не привык, в чем мне впоследствии довелось убедиться.
Юра слыл романтиком. Кажется, еще в Киеве увлекся яхтами и поступал даже в Киевский судостроительный техникум. Его новое импозантное здание с якорями на остекленном фасаде только что воздвигли на улице Сурикова. Юра, хорошо кончивший среднюю школу туда не «прошел». Зато Лина в этом здании, которое перешло к почтовому ящикуК291 работала потом много лет – у нее была «проходная» фамилия Пономаренко. После того, как поступить в техникум (!) не удалось, Юра работал год сначала столяром, а потом слесарем.
Раньше я уже писал, что Вадик хотел стать механиком, а Юра строителем, а поступить им удалось на специальности, которые больше нравились другому.
Документы Юра из Новочеркасска забрал. По его просьбе я бегал в деканат мехмаша узнавать, что ему нужно досдавать. Но в его документах чего-то не хватало (может быть, разрешения на перевод) и с зачислением возникли проблемы. Он завис между двумя институтами. «Академка» ему не светила – он был ничей. Таких с нетерпением ждал военкомат. Вот тут решающую роль сыграл его дядя – мамин брат, один из прокуроров Ленинградской области. Юру зачислили.
Потерял Юра один курс, но заниматься приходилось много. Из чертежки студенты-механики не вылезали. Посмотрев, как я мучаюсь с эскизами единственного курсового проекта, где требовался чертеж, он сделал его часа за полтора, что освободило нам время для знакомства с Ленинградом и его людьми.
В компанию Марины Кустанович Юра вошел как нож в масло, узнал и других моих друзей. С девушками Юра особенно не церемонился, но они протестов как-то не выражали. На факультете у него пока знакомых было мало (группа новая), больше их появилось после того, как он переселился в общежитие (у дяди, где его временно прописали, он чувствовал себя несвободно).
Одним из первых его знакомств стал Саид. Араб из Ирака, с папой миллионером и братом-коммунистом, тоже не бедным. С 1958 года, после «антиимпериалистической революции» в Ираке (расстреляли принародно всю королевскую семью), СССР стремился занять в Ираке место Англии. У нас появились иракские студенты. Саид был красивым парнем, мягким, интеллигентным, рефлектирующим. Ему очень нравилась Россия и все русское, в том числе литература и особенно девушки-блондики. По семейной традиции он был за социализм. При папе миллионере и свободе проявлений и высказываний для студента из «братского» Ирака в России было действительно интересно. Саид приглашал нас через Юру в комнату в общежитии (жил там чуть ли не один) и мы вели долгие и оживленные дискуссии. Единственной нестыковкой с российской действительностью был у него арабский бальзам Абу Симбел. Его нужно было добавлять по ложечке в кофе, но все привыкли пить из стаканов и «не по ложечке». Кажется, Юра познакомил и Таню Неусыпину с Саидом. Знакомство это Тане пришлось прервать (глава про 655 группу).
Провал у Лурье
Ubi nihil valis ibi nihil velis.
Где ничего не вложено, там нечего искать.
С третьего курса у нас пошли спецдисциплины и мы стали бывать на кафедре. Она еще продолжала называться «Динамика и прочность машин», хотя более точное название для того, чем там занимались и чему нас учили, появилось только спустя два года после нашего выпуска: «Механика и процессы управления». Заложенная в названии широта вопросов соответствовала интересам и полученным результатам ее заведующего – Анатолия Исааковича Лурье. Название кафедры стало совпадать с названием нового отделения Академии наук, придуманного для Главных и генеральных конструкторов ракетной и авиационной техники, а также подводных лодок. Анатолию Исааковичу «принадлежат результаты фундаментальной важности в теории упругости, теории колебаний и теории устойчивости, теории автоматического управления, теории тонких стержней, теории толстых плит и теории оболочек».
Уже к четвертому курсу я понял, что упругостью и прочностью заниматься не хочу. Гораздо больше мне нравилось автоматическое управление. Но научные интересы самого Лурье к этому времени лежали в области упругости, прочности и устойчивости, да и вся программа обучения на кафедре тоже была настроена на эти предметы.
Автоматическому управлению уделили два семестра плюс факультатив по теории вероятности и курсовой проект, в котором присутствовали элементы автоматики. Вообще всю область автоматического управления Лурье как бы передал Первозванскому, который являлся даже не штатным преподавателем физмеха, а научным сотрудником. Хотя на кафедре числился профессор по автоматическому управлению и регулированию Долголенко, но у нас он не читал и чем он занимался, я не знаю.
Одним из самых полезных и интересных «курсов» был семинар, который вел Володя (Владимир Александрович) Пальмов. Старше нас на пять-шесть лет Пальмов руководил нами как мудрый и доброжелательный наставник, и если был не очень доволен нами, то выражал это в такой форме, что было не обидно, но стыдно прежде всего перед ним – не оправдал его (а часто и своих) ожиданий. Сейчас семинар вспоминается как основы теории автоматического управления, но думаю, что В.А. хотел нас подвести к пониманию того, что в уравнениях механики (в том числе динамики) много общего, что и позволяло Лурье и его школе успешно работать одновременно в таких разных областях, как теория упругости и теория автоматического управления.
Боюсь, что мы тогда (а я и до сих пор) еще не созрели до такого понимания.
Помню одно замечание Пальмова по поводу моего выступления по самонаводящимся головкам. Он сказал, что для студенческого семинара это проходит, но впредь нужно думать, что если ты это знаешь из литературы, то и другие могут знать. Ценно лишь то, что ты сам привнес в понимание изложенных результатов.
Зимняя сессия на пятом курсе не предвещала ничего особенного. К экзаменам мы (Дима, Галя, Таня и я) готовились вместе уже не в первый раз.
Занимались мы у Галки Уфлянд. Ее мама, Нина Ивановна, была гостеприимной хозяйкой. Она когда-то сама преподавала математику в университете. Нина Ивановна работала вместе с Н.С. Кошляковым и рассказывала, что тот, кто на него донес и оговорил осенью 1941 года (приговор – расстрел, в последний момент заменен лесоповалом) продолжал работать в университете (кажется, заведовал кафедрой Н.С.) и находился под крышей КГБ. Поэтому Николай Сергеевич (реабилитированный, восстановленный в АН и получивший Сталинскую премию) не вернулся в ЛГУ, а продолжал работать в СБ-1, которое расшифровывали как «Сын Берии» (до этого его выдернули из лагеря в НИИ-10 –Альтаир).
Нина Ивановна при нас уже не работала и посвятила себя дому и мужу. Она была на несколько лет старше Галкиного папы, Якова Соломоновича. К сожалению, Я.С. у нас уже не преподавал. В результате чистки в Политехе в пятидесятые годы (вычищались уже не «космополиты», а совместители, но по тем же основаниям) кафедру матфизики на физмехе закрыли (зав. кафедрой был членкор Григорий Абрамович Гринберг, а доцентом Я.С. Уфлянд). Оба они, как и Н.Н. Лебедев, работали еще и в Физтехе.
Через пару лет кафедру вновь открыли, но ни Гринберга, ни Уфлянда там уже не было, а заведующим назначили Николая Николаевича Лебедева. Он был неплохим лектором, но с Гринбергом ни в какое сравнение не шел. Яков Соломонович тоже отличался ярко выраженными педагогическими способностями. В каком качестве он «принимал участие в работе кафедры» до 1961 года я не знаю, но при нас он преподавал уже в ЛЭТИ и вскоре стал там профессором. (Его педагогический талант передался Галке, а потом и внуку Ване).
Домой Я.С. возвращался, как правило, поздно вечером, когда мы уже уходили. Иногда мы пересекались и были приятно удивлены тем искренним интересом, который он проявлял к нам. Он живо интересовался окружающим. Телевизионные новости, в том числе спортивные, были святым временем. Нина Ивановна говорила, что если бы они купили телевизор (большой, с черно-белым экраном) на год раньше, он бы докторской не защитил.
Спецглавы теории упругости Анатолий Исаакович читал только нашей группе в маленькой аудитории на кафедре, в двух шагах от его кабинета. Говорил он негромким, немного хрипловатым (прокуренным) голосом, стоя к нам спиной, левой рукой записывая формулы. В правой он держал тряпку и часто стирал написанное до того, как мы успевали записывать. Доска была не маленькая, но одна, и часто она кончалась на половине вывода, так как формулы были длинные. Закончив вывод и получив результат, Лурье отходил от доски, прищуривался, несколько секунд проверял вывод и потом говорил удовлетворенно: «да, да…именно так!» и стирал написанное.
В это время после «Аналитической механики», ставшей библией многих механиков, он писал еще одну книгу «Теория упругости» и мы были свидетелями вывода на доске недавно полученных им формул.