Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 41)
Мы ничего этого не совершали, но в увольнение пошли не туда. А это можно было рассматривать как самоволку. Да еще и особисты…
Наши лепетания и то, что мы чисто прошли «особистов» (у них не было времени с нами разбираться), да еще и предстоящая лекция избавили нас от 10-суточной губы. Командир приказал открыть посылку. Увидев бутылки, он взъерепенился. Приказал старшине отбить горлышко и вылить. Старшина меланхолично заметил, что потом осколки в траве не найдешь. Тогда «сам» взял бутылку и собирался ударом ладони по дну выбить пробку. И тут меня что-то подняло. «Как? В марочном коллекционном вине выбивать пробку ладонью?! Майор опешил. Он пил водку, а для баб покупал чего-нибудь некрепкого и сладкого. Посмотрев на этикетки с медалями и услышав, что это любимое вино Сталина, он изрек: «запереть в сейф до отправления, но если попробуете утащить…». Не помню, что он прибавил, под трибунал пойдете что ли? Забраться в сейф, где лежали секретные планы на случай войны, в помещение, охраняемым часовым с оружием – он был о нас слишком высокого мнения.
Вместо лекции начальство чуть ли не округа ПВО решило провести диспут «Возможности кибернетики и их использование…».
Зал был, кажется, где-то в Палдиски. Председатель-ствовал какой-то генерал. Вел диспут и читал по бумажке вступительную речь подполковник из политотдела. Из его речи стало ясно, что партия (наконец-то) разрешила… теперь возглавила… и в будущем под ее руководством мы обязательно добьемся. Чего и зачем подполковник не пояснил. Кто-то выступал еще, уже затронули историю кибернетики и даже ракетные проблемы.
Дали говорить и мне, я попытался поставить вопрос шире. Вспомнив визборовское «По ракетам и антиракетам анти-анти ракеты неслись», поднял вопрос об управлении противовоздушным боем вообще и сказал, что для этого нужны не только новые средства (они по-настоящему появились через пятьдесят лет), но и новое мышление. И тогда, обладая всей доступной информацией об обстановке, решение, при помощи искусственного интеллекта, будет принимать в реальном времени дежурный офицер среднего звена, а сообщения о его решении, действиях и результатах автоматически будут передаваться как параллельным, так и вертикальным структурам. Говорил я обыкновенные вещи, но в зале как будто взорвалась информационная бомба.
Офицеры ПВО знали то, чего я не знал, и чего они тоже знать были не должны, но знали. Когда сбили Пауэрса в мае 1960 года (практически без приказа, на свой страх и риск), то полчаса об этом не сообщали и ПВО-истребительная авиация посылала истребители в зону его бывшего нахождения, а ПВО-зенитные ракеты стреляла по всем кто находился в зоне[98]. И сбили они старлея Сафронова, который за это посмертно получил орден Красного Знамени. Кто сбил Пауэрса, а кто Сафронова до сих пор спорят, но командиры обоих причастных дивизионов тоже получили «Красное знамя».
Во время дискуссии горячо говорили о том, что если все будет автоматизировано, и информация будет распределяться, как положено, то поставленную задачу по охране рубежей Родины гораздо лучше можно решать без ожидания соизволения от высокого начальства[99].
Лицо генерала становилось все багровее с каждым новым выступлением. Он, по-видимому, знал больше всех и не выдержал.
Встать! – скомандовал он. – Дискуссия окончена. Разойдись!
Если кто-то из студентов и не исключал для себя возможной военной карьеры, то после «дискуссии» иллюзии рассеялись. Но на «оборонку» все равно многим пришлось работать всю жизнь.
Губу мы все-таки заработали. На стадионе. Несмотря на то, что бывшие курсанты группы 454а были парни здоровые, в спорте они себя как-то не проявляли, и за огневой дивизион на какой-то местной военной спартакиаде выступала в основном 455 группа. Главными спортсменами были Слава Шелест и Игорь Горчаков, активно их поддерживал Вова Саранчук. Остальные – Лёша Семенов, Юра Гутман, Леня Шейнкман и я помогали, как могли. Правда, в футболе участвовали и бывшие курсанты.
Футбольный матч между «нашей» и соседней частью был похож на «матч смерти». Офицеры, даже хорошо играющие в футбол, в таком матче предпочитали не участвовать – солдатики косили их почем зря.
Все-таки один офицер на поле присутствовал. Это был капитан из части соперников. Сначала протестовали, но потом согласились – понадеялись на «честь офицера». Мы быстро повели – за счет голов техничного Славика и удара головой высокого по тому времени (185 см) «баскетболиста» Горчакова. Но потом, при явном попустительстве судьи, стали косить лучших, затем дошла очередь и до меня. В ответ Леня Шейнкман не ногами, а грудью заблокировал их нападающего и его удалили. Не помню, сколько было разрешено замен, но судья вел себя неподобающе. Не только штрафные, но и пенальти не назначались и даже голы не засчитывались. Немцы в киевском «матче смерти» судили лучше.
Судью посылали на «мыло» и еще дальше, но он не реагировал. При очередном сносе в штрафной площадке противника я не выдержал и заорал: «Капитан – дурак!». Этот слоган подхватили и еще несколько человек, среди них и Леня.
Матч закончился. Не в нашу пользу. Разозлённые мы расходились с поля и тут нас с Леней попросили в штаб. Обвинение, выдвинутое судьей: «оскорбление чести советского офицера». Судил он без формы и думал, что его никто из нас не знает. Но он единственный на диспуте возражал против использования кибернетики – измышления империализма и подрыва принципа единоначалия. Я его и запомнил по званию.
Обвинение было серьезное, и грозил чуть ли не дисбат. Объяснения, что мой отец офицер, прошедший войну, и я не мог покушаться на честь офицера, а только хотел воззвать к справедливости и как-то иначе назвать виновного (не судья вообще, а конкретно вот этот) может быть, и не помогли бы – но капитана и так все не любили. Но нужно было как-то его успокоить (а то ведь настучит), и нам впаяли по 10 суток.
«А Леню-то за что?» – спросил я. «А за компанию» – ответили мне. «Он с тобой везде ошивается». Так напомнил о себе «синдром Сусси-Шевиковой».
До конца службы оставалось три дня. Кажется, мы должны были участвовать в занятиях, но спать и есть на губе. На губе мы «отдыхали» одни. Пахло сеном. Было тепло. Еду мы получали последними, но газеты – первыми. На второй день вечером нас привели к командиру. Он сказал, что мы, конечно, должны отсидеть по полной, но он не собирается отправлять нас в Ленинград за свой счет. Кроме того утром приезжает начальство, а ему не нужны неизвестно чьи люди на губе. Просил за нас и наш руководитель практики, майор из Политехника. Он увез 30 человек и должен был привезти всех. Поэтому, сказал командир, завтра вы сможете заняться практическим внедрением вашего любимого принципа пространственно-временной обработки с ограничением: на рассвете вам вручат метлы, и вы должны будете подмести фольварк от шоссейки до ворот части – т. е. от рассвета до забора и до приезда командования. Успеете – уедете, не успеете – вам же хуже.
Начали мы рьяно, но фольварк был километра два в длину, и мы не успевали. Помахав метлами для вида последние сотни метров до ворот, мы явились к командиру. Никто нашу работу не проверял. Более того, командир выдал нам из сейфа две бутылки «Хванчкары».
Прощай, армия! За 30 дней службы я заработал 30 суток губы, но отделался только тремя. Везуха!
Теперь, если что, то в мирное время мы будем служить только год и инженерами-лейтенантами.
Киевляне в Питере
Наташа Беляева была единственной девушкой из 10б класса 131-й школы, которую «признал» наш физик Григорий Михайлович Дубовик. Она единственная поступила в «мужской» институт – в Ленинградский Кораблестроительный. Юра Дражнер учился с 8 класса в 33-й школе и знал Наташу по школе. Ленинградским студентом был и Саша Захаров, с которым мы нередко бывали в Питере у Наташи в Косом переулке, где она жила у своей тетки. Наташа приглашала нас на «пивные» вечера, где кроме пива (ленинградского оригинального или двойного золотого) были замечательные ржаные соленые сухарики, которые Наташа делала по бабушкиному рецепту. Мы с Сашей (нечасто) приглашали Наташу в ресторан. Однажды, кажется в «Астории», оказалось, что денег ни у него, ни у меня расплатиться не хватает (у него-то вчера была получка в электрочасти). Наташа не повела бровью и расплатилась. Конечно, деньги ей возвратили, но чувствовал я себя неловко.
Электрочасть Мединститута, в которой много лет работал Саша, стала могилой многих талантов и амбиций. Пили они все время, и к концу учебы пьянели быстро. Ветеран Калинин однажды вывалился из шкафа, в который его заперли, чтобы во время посещения не смущал начальство. Его уволили, но потом приняли снова – работать было некому. Не только у Саши, но и у большого и красивого Вити Федорова появилась устойчивая привычка, которая серьезно повлияла на их здоровье и семейные жизни и привела Витю к преждевременной смерти.
К сожалению, мои мама и папа появлялись в Ленинграде ненадолго, и я не смог поделиться с ними своим городом.
Мама была в Ленинграде два дня, и мы успели только посидеть с ней в кафе, которое она по-прежнему называла Норд. На следующий день я проводил ее к однокурснице, а потом на вокзал.