Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 39)
И вот мы отправляемся в лагеря и куда – в Эстонию! Вряд ли в этот раз из вокзальных динамиков звучало: «
Со станции нас в грузовиках отвезли на окраину местечка в шести километрах от Таллина. Нас переодели в гимнастерки и галифе б/у и относительно новые сапоги, одежду приказали сдать в каптерку.
Первым взялся за нас режим. Не только никаких увольнений, но и писем желательно не писать (за это время могли и не дойти – все шло через военную цензуру). Если писать, то чем здесь занимаетесь и где находитесь – ни-ни. Вот один хлопец с Украины написал: «Люба Галю, чим ми тут займаемося і де мешкаємо, писати заборонено. Хай тобі допоможе у цьому мій малюнок».
– И он, представляете, нарисовал нашу позицию с ракетами на пусковых установках на фоне пейзажа. А в пейзаже – известная церковь XVIII века – она одна такая в Эстонии. Нам-то тут все равно, какая церковь, а «там» они ее сразу узнают. Хлопец, правда, осознал, стал с нами сотрудничать – докладывать, что говорят в части, и в штрафбат мы его отправлять не стали.
Нам сказали, что расположение дивизиона обнесено двумя рядами колючей проволоки, тока нет, но ночью между рядами проволоки бегают немецкие овчарки.
Поселили нас в палатках, назначили дежурства и стали обучать ракетному делу.
Преподавателем по нашей основной специальности (техническому обслуживанию и проверке ракет) был молоденький старлей, считавшийся самым толковым специалистом не только в техническом дивизионе, в котором мы проходили основную часть нашей практики. На первом же занятии он устроил нам в ненавязчивой форме достаточно подробный экзамен по всей ракете и был очень удивлен – все всё знали. Кого он учил до этого, мы не знаем – в Политехнике мы были первыми студентами, допущенными к ракетам.
Уже на втором занятии он сказал, что учить нас нечему, а к практике проверки ракет нас не допустят – у них свои регламенты по времени обслуживания ракет и они, благодаря старлею, ходят в передовых. Поэтому, вместо той программы, которая была написана для нас, он расскажет нам об Эстонии, о Талллине, о местных обычаях, немного об истории.
Это заявление было встречено с энтузиазмом.
Кратко рассказав нам про историю Эстонии и Таллина, основное внимание он уделил особенностям эстонцев и их отношению к русским. Помните, что эстонцы считают русскими пьяных, военных и плохо одетых. Остальные по умолчанию считаются эстонцами, до тех пор, пока они себя не проявят. Например, в магазине нужно дождаться, пока продавщица освободится для вас, а уже потом спрашивать, есть ли в наличии нужный вам товар. Общение нужно начинать со слова «терре» – здравствуйте. Вечером, особенно в выходные, в рестораны лучше не «прорываться» – вас не пустят. Эстонцы привыкли там культурно отдыхать и общаться, а вы являетесь инородным телом.
Упомянул он и об эмансипированных эстонских женщинах. Непонятно, как мы могли использовать эти сведения, когда ни одного увольнения, ни даже эскурсии не предусматривалось, а билеты на обратный путь купили на день окончания службы. Но человек предполагает…
На него за все время никто не «настучал». В своем потоке мы были уверены, но год назад к нам присоединили спецгруппу – курсантов военных училищ. Это была третья волна хрущевской массовой демобилизации армии. Курсанты образовали группу 454а – вторую группу аэрогидродинамики – газодинамику. Учиться на физмехе им было трудно, и они нередко просили помощи у «гражданских», которых к ним добавили по желанию из других групп нашего курса. Так перешел к ним и Кирилл Егоров, учившийся с Валерой Коссом на теплофизике и гребший с нами в четверке.
Но в лагерях они попали в «свой элемент». Оказалось, что многие из них сержанты и старшие сержанты. Их и назначили командирами отделений.
Так как технике нас уже не учили, то тем более важной стала строевая подготовка. Вот тут-то и встрепенулись старые боевые кони – сержанты, особенно те, кто прошел до училища еще и срочную.
«Налево, направо, правое плечо вперед» и так далее. Правда, их ретивость удалось как-то утихомирить – она была вызвана еще и возможностью себя реабилитировать за трудности учебы – реализовать главный аргумент военного человека: «если вы такие умные, почему же строем ходить не умеете». Некоторую напряженность в отношениях довольно скоро удалось снять.
Почтил наши строевые своим присутствием и зам. командира по строевой. Он увидел, что командовать сержанты умеют, но нужно научить командовать и остальных будущих инженер-лейтенантов. Все шло хорошо, до тех пор, пока в паре не оказались два Юлика – Благодарев и Владимирский. Первый был интеллигентным и немного заикался, когда волновался. А второй был нашим бравым солдатом Швейком. Замечу, что слово бравый переведено в книге Гашека неадекватно. По-немецки это в первую очередь послушный, в этом и состоит юмор. Вот такое послушание командам и демонстрировал наш Швейк. Сначала зам. попытался заставить Юлика Благодарева выработать командный голос, чем окончательно вывел его из равновесия. Потом он предложил ему произнести последовательность чуть ли не всех команд строевой и добиться их исполнения. После налево, направо, кругом, шагом марш Юлика-командира заклинило, а Юлик-Швейк тем временем в несколько широких маршевых шагов подошел к краю пруда и, не останавливаясь, стал в него входить. Уже при подходе раздавались подсказки-команды, в том числе и зама – левое плечо вперед, на месте шагом марш и так далее. Но Юлик-командир был в ступоре, а Юлик-Швейк, не слушая никаких голосов, не принадлежащих его командиру-Юлику, продолжал идти уже в пруду: сначала по щиколотку, потом по колено. И тут Юлик завопил: «Стой!». И замолчал. Владимирский стоял в пруду. Строй нарушился – не могли удержаться от смеха. Наконец последовала команда: «кругом!». Исполнить ее Юлик почему-то не мог. Но тут последовала еще одна команда чуть не плачущего Благодарева «кругом» и сразу же «бегом шагом марш!». Вздымая брызги как танк, Юлик-Швейк вырвался из пруда. «Стой!» – заорал наконец командным голосом Благодарев. Швейк остановился. И тут все увидели, почему с первого раза не удалось исполнить команду кругом: если правая нога была в сапоге, полном воды, то вторая была босая. Мокрая портянка валялась в метре от берега. Все уже устали от смеха. Зам скомандовал вольно и разойтись. Благодарева и Владимирского он задержал. Если к Благодареву могли быть какие-то претензии, то к Владимирскому-Швейку – никаких. Наоборот, должна бы последовать благодарность, но ее почему-то не прозвучало. Больше мы зама по строевой на занятиях не видели.
Жилось нам в лагере неплохо. Командир даже приказал нам добавить порции за счет старослужащих, которые много оставляли в алюминиевых тарелках – мыть их за ними было трудно. Им еда (третий год то же самое) приелась. Свежий воздух, регулярный образ жизни и дневной сон (тогда еще практиковался в армии) привели к тому, что некоторым пришлось застегивать ремень на следующую дырку. Правда выбить Славе Улыбину двойной паёк не получилось – он весил 98 кг и был ниже 2 метров. Зато другое наше предложение – присвоить Леше Семенову звание ефрейтора прошло – с розыгрышами и шутками.
Узнали мы и некоторые тайны солдатского питания. Фельдшер – сержант, отчисленный из Первого медицинского, рассказал нам, что в любимый (и вкусный) компот, добавку к которому можно было получить без проблем, добавляли бром, чтоб солдаты не дурели. Так советская медицина снимала сексуальное напряжение не только в казармах, но, как оказалось и на фабрике-кухне нашего студгородка.
Старослужащим этот секрет был известен и они компот не жаловали, особенно перед увольнением. Рядом был какой-то пошивочный цех, в его общежитии (комнаты по тридцать коек) как раз помещалась рота. Фабричные девушки были «лимитчицами». Попасть в окрестности Таллина было не просто, а местные эстонцы на них внимания не обращали. Вот и выручали солдатики – всем было удобно, особенно старшине, который во время незапланированной тревоги приезжал на грузовике к общежитию, наводил фары на окна и включал клаксон, а два вооруженных автоматами бойца взвода охраны заботились о сохранении порядка[94].
Дошло даже до того, что радиоузел передавал песни Визбора и Шангин-Березовского, записанные на моем «иностранном» магнитофоне «Беча»[95]. С погодой нам тоже везло – дождик шел каждый день, но только во время дневного сна.
Одновременно с нами в техдивизионе проходили сборы эстонцев – лейтенантов запаса. Они по хорошему завидовали нашему почти постоянно веселому настроению и, узнав, что мы знаем много анекдотов, попросили поделиться.
Жили они в такой же палатке, как и мы, но их там было раза в два меньше, чем нас. В тумбочках у них были всякие вкусности и даже выпивка. К записи анекдотов они отнеслись серьезно. За столами с остро отточенными карандашами сидели два или три человека с тетрадями. Тот, кто вел с нами переговоры, русским владел свободно, в отличие от остальных; может он и был русским, хотя бы наполовину. Записывали они вдвоем-втроем, чтобы не прерывать рассказчика – чтобы остальные уловили темп, ритм и если повезет, то и соль анекдота. Судя по жидким смешкам после рассказа, соль улавливали не все. Тогда вступал в дело ведущий и разъяснял им смысл (по-русски). Смеялись уже больше. Когда же он пересказывал его по эстонски, все уже смеялись от души.