Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 37)
Примыкала к этой компании и Оля Арцимович, учившаяся на курсе вместе с Радиком или на год позже его. Красавицей она не была, но ее пшеничные (я помню рыжие) косы и зеленые глаза привлекали внимание. При рождении в 1938 году она носила фамилию Лебедева-Шмидтгоф. Ее отец был знаменитым режиссером, сценаристом. В 1935 году он снял фильм «Концерт Бетховена[91]». Песню Дунаевского на его слова из этого фильма «Эх, хорошо в стране советской жить» пела вся страна. Героя фильма, исполнявшего на рояле концерт Бетховена, играл восьмилетний пианист Марк Тайманов[92].
Ее бабушка – мама Веры Арцимович – была швейцарской еврейкой, так что Оля по еврейской традиции тоже еврейка. А по отцу – немка. Но она адресовалась к хорошо разработанной версии происхождения своего дяди – академика Льва Арцимовича. Отец его и Веры был из обедневших польских дворян и работал статистиком в Москве, а после революции и гражданской войны очутился в Минске на должности профессора статистики. Стал белорусом. И нашел беспризорничавшего сына Льва, которого во время гражданской войны сдал в детский дом – не мог прокормить.
Лев Арцимович играл важную роль в атомном проекте и был большим академическим начальником – академиком-секретарем отделения физики и астрономии. Кроме того, он курировал ленинградский Физтех по ядерной проблеме и часто бывал в Ленинграде.
Видимо, трехкомнатная квартира Веры Арцимович на Яковской перешла к ней от брата (сама она вела кружки в Доме Ученых в Лесном).
К отцовским поэтическим пристрастиям, как и к маминым артистическим, Оля отношения не имела. На физмехе и за его пределами она общалась в основном с физиками. В 1962 году на неделю «сходила замуж» за однокурсника, ухаживавшего за ней три года, и переживала свою неудачу.
На майские праздники поехала в Москву – к дяде. Лев Андреевич любил «угощать» своих друзей-физиков знакомством с людьми, далекими от науки.
В этот раз гостем был неизвестный поэт, еще и поющий, Булат Окуджава. Оля была поражена… и влюбилась. Через три дня она согласилась стать его женой – в неопределенном будущем, так как, хотя он уже ушел от жены, но развестись с ней не мог. Он строил трехкомнатную кооперативную квартиру, ордер на которую ни ему, ни жене не дали бы, если бы они развелись.
Осенью на Яковской состоялся «мальчишник» (Оля прощалась с вольной жизнью и прежним кругом). Туда мог бы пойти и я (с кем-то из старших товарищей), но я и Ольгу-то знал слабо, а об Окуджаве практически и не слышал. Кто-то из тех, кто знал, что он поет, попросил его спеть, но он был в расслабленном состоянии и сказал: «Ребята, мне так хорошо просто сидеть и вас слушать, спойте лучше вы, а завтра я всех приглашаю на вечер в Физтех». Туда все пошли, и я с ними.
Окуджава нас поразил. Такого мы еще не слышали. Вышел в черном костюмчике странный худой человек. Смущаясь, сказал: «вот, говорят, что коммунисту с гитарой как-то неудобно, но я попробую».
Он стал любимым бардом (слова такого еще не было) не только Физтеха, но и профессуры физмеха, и, конечно, студентов, прежде всего туристов. Хотя у последних самыми популярными оставались Визбор и Городницкий. Оле мы обязаны многими чудесными песнями и стихами, начиная с «Молитвы»: «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой» и до «Ваше благородие, госпожа Удача».
В 1962 году в Ленинград приехал Бенни Гудмэн. Концерт состоялся в Манеже – более вместительного помещения в Ленинграде тогда не было. Об акустике никто особенно не заботился. Я пришел с магнитофоном «Весна» и кассетами. После начала концерта поставил микрофон так, чтобы его никто не загораживал. Гудмэн не только дирижировал, но и играл на кларнете. После соло в одном из первых номеров Бенни подошел ко мне и хотел отобрать микрофон. Я не дал, но вынул его штекер из гнезда и спрятал в карман. Бросив взгляд на чудо советской электроники он, видимо, успокоился. Система записи показалась ему, наверное, развитием модели фонографа Эдисона. То, что его пластинок нет и долго еще не будет в свободной продаже в СССР он, видимо не знал, но принцип авторских прав был для него выше реалий развитого социализма.
На четвертом курсе у нас закончились обязательные занятия спортом и зачеты. Последнее физкультурное воспоминание связано с непонятным мне розыгрышем в конце третьего курса, когда мы еще числились в гребной секции.
Толик Полянский и Валера Косс приехали в Публичку во время весенней зачетной сессии, разыскали меня там, оторвав от наконец-то найденных «правильных» учебников. Они сообщили, что мы все трое срочно должны появиться перед светлыми очами нашей тренерши по гребле – иначе зачета не будет. Наша четверка распашная, а потом и курсовая восьмерка к этому времени благополучно рассыпались по разным, иногда уважительным причинам (номера 1 и 2 – Первозванский и Челпанов заканчивали докторские).
Сомнения в необходимости ехать у меня возникли, но присутствие Косса меня убедило, что ехать нужно. Мы доехали до стадиона (почти час) и тут Толя расплылся в улыбке и сказал, что наконец-то меня «поймали» – сегодня Первое апреля. Цена этой покупки – их путешествие в Публичку и обратно, а потом назад в общежитие. Если у Толика играло еще детство в пятой точке, то Валера в дурацких шутках замечен прежде не был. Двухчасовая тряска в трамвае была нашим последним физкультурным упражнением.
Без физической нагрузки стало скучно и не позже восьмого семестра меня прибило в секцию бальных спортивных танцев при Клубе Политехника. Одним из решающих аргументов было то, что ездить никуда не пришлось – занятия проводились в здании клуба – он же фабрика-кухня (там на последнем этаже было большое помещение «для приемов»). Затащил туда меня живущий в общежитии и учившийся курсом старше Гена Мальков. Он давно и серьезно занимался танцами. В Доме Культуры им. Горького была очень серьезная школа не только классического, но и народного танца, под маркой которой по трехгодичной программе занимались первые в стране энтузиасты спортивных танцев. Учили там всему: элементам классического балета, характерным и народным танцам и наконец, современным танцам. Гена учился там уже два года.
Володя Павлов, успешный выпускник школы, стал руководить нашей секцией спортивных танцев в Политехнике. Кажется, нам достались в наследство от распавшейся секции балета станок и зеркала. Мы делали только экзерсис и то в качестве разминки. Менуэты и кадриль быстро свернули, и началось знакомство с европейской программой спортивного бального танца: венский вальс, медленный вальс, квикстеп (быстрый фокстрот), слоу-фокс (медленный фокстрот) и танго. Программа латинских танцев началась на втором году, хотя их элементы мы разучивали и в первом (самба, румба, ча-ча-ча, пасадобль и джайв – рок-н-ролл).
Несмотря на то, что я, как и папа, слыл хорошим танцором, понадобилось совсем немного времени, чтобы я понял, что танцевать правильно не умею. Шаг в вальсе отличался от того, чему учили в детстве кузина Рена и папа – был проще и эффективнее. Медленный вальс отличался от любимого танца барышень вальса-бостона, который часто играли как «белый танец». Совершенно новые шаги были в квикстепе, который почему-то удавался мне больше других танцев. Танго мы учили в самом конце и то его начатки – нам сказали, что мы к нему еще не готовы. Зато выучили румбу и ча-ча-ча из латиноамериканской программы.
И, конечно, шаги в рок-н-ролле. Ради этого танца многие пришли в секцию, но оказалось, что у него самый простой шаг, который можно выучить за пять минут, зато все остальное нужно учить долго. Еще проще оказались внепрограммные чарльстон и буги-вуги, который нам только показали. Танцевали мы их для разрядки или на вечерах, когда оркестр играл эти ритмы.
Мне повезло – после ряда перестановок мне в пару поставили девочку-девятиклассницу. Не очень красивая, застенчивая, в танце она преображалась. Элементы нового танца схватывала на лету, ритм чувствовала кожей. Относился я к ней, как к младшей сестре. Понял, что просвещать ее в области современных тенденций и трендов не нужно, да ее это и не интересовало. Мне пришлось за ней тянуться – может быть, она репетировала дома все упражнения со стулом или «болваном».
Благодаря ей, мы были одной из первых пар. Нужно сказать, что как спортивная нагрузка бальные танцы свою роль выполняли. Движение в ритм с музыкой доставляло и эстетической удовольствие, поэтому усталости не чувствовалось. Правда, мы были чистыми любителями – у профессионалов это, может быть, не так.
Мое полугодовое отсутствие на киевском преддипломе сильно сказалось на моем уровне. Ребята ушли вперед. Мою партнершу – теперь уже десятиклассницу забрал Гена Мальков – он уже выступал в классе В.
Так как, с одной стороны перспективным я не числился – через полгода покидал не только институт, но и Питер, а с другой стороны, терять пару на местных соревнованиях не хотелось, меня прислонили к новой партнерше. Она была женой какого-то корифея, приятеля Павлова, которая после рождения утеряла не только форму, но и фигуру – надолго. Мне и не снилось такой техники, музыкальности и умения незаметно показать партнеру, куда и как ее вести. К тому же она была еще и дружелюбна и с юмором воспринимала свое положение няньки, и не только моей. Как она выкраивала время для танцев, не знаю, но отдавалась она им самозабвенно – они для нее играли роль если не наркотика, то витаминов.