Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 35)
Еще одна запомнившаяся встреча произошла незапланировано с Марком Галлаем. Кажется, она была на кафедре аэрогидродинамики, которую ему пришлось заканчивать. Перешел он в Политехнический из института гражданской авиации на соседнюю кафедру «Конструирование и расчет летательных аппаратов» – была и такая кафедра на физмехе! Ее благополучно закрыли при активном участии Лойцянского к 1937 году, – все, что касалось авиации, передали в МАИ уже в начале 30-х годов.
Но тот же Лойцянский, который принял Галлая на физмех при условии досдачи 17 экзаменов, устроил его на преддипломную практику и диплом в ЦАГИ[87], где был большой летно-испытательный отдел, ставший затем ЛИИ им Громова. Это и было мечтой Галлая – он хотел стать летчиком-испытателем. Был одним из первых испытателей с инженерным образованием (а потом и единственным среди них д.т.н.), что считалось только помехой в летной работе.
Первое наше впечатление от Галлая было для него стандартным: «Вы летчик-испытатель? Не может быть! Вы совсем не похожи на летчика-испытателя!».
Высокий, крупный, с тонкой шеей и легко идентифицируемым еврейским лицом, с заметными проблемами со спиной, несмотря на боксерское прошлое. Еще более поражала его манера говорить: мягкая, интеллигентная речь высокообразованного человека с тонким чувством юмора.
В июле 41 года начались ночные налеты на Москву. Сталин приказал мобилизовать летчиков-испытателей и они, будучи еще гражданскими, участвовали в ночных боях. Галлай в первом же ночном налете сбил бомбардировщик «Дорнье-215», за что получил орден Красного Знамени. Потом воевал в авиации дальнего действия, с 1943 года испытывал самолеты. Освоил 125 летательных аппаратов, Героя Союза получил, будучи ведущим летчиком-испытателем КБ Мясищева, и был среди первых десяти «Заслуженных летчиков испытателей СССР».
Марк Галлай руководил подготовкой к полету в космос шестерых первых космонавтов.
За два года до этого его уволили из ВВС, наградив всеми возможными отличиями. Он работал старшим научным сотрудником ЛИИ, и должность инструктора-методиста по пилотированию космического корабля была для него нечто вроде общественной нагрузки.
Его словечко «поехали», повторяли все космонавты при старте. Если он и рассказал космонавтам, откуда оно, то для широкой публики его происхождение осталось неизвестным. Оно из любимого анекдота Галлая: «Поехали! – сказал попугай, когда кошка потащила его из клетки за хвост».
Галлай настаивал, чтобы тренажер максимально соответствовал всему тому, что ждет их в космосе, включая точную копию приборной панели, меняющееся освещение при переходе корабля в зону тени, реву разгонных и тормозных двигателей и т. д. Однако всего предусмотреть было нельзя. Галлай рассказывал, что самое неожиданное и страшное для Гагарина началось тогда, когда стала гореть обмазка[88], и струи раскаленного металла потекли по иллюминатору. Ему сообщали, что обшивка будет гореть, но это не имитировалось на тренажере – никто не знал, как это будет выглядеть и как это воспроизвестиК242.
Поняв, что работу летчиков-испытателей большинство представляет превратно, стал писать, скорее для себя.
Рукопись отнес соседу по даче Эмануиллу Казакевичу. Они приятельствовали, но тут Казакевич взял рукопись с большим неудовольствием, сказал, что недели через две, может быть… Подумал: «И он! А жаль… приятный собеседник, летал бы себе, а так… придется ведь правду сказать». В три часа ночи позвонил, очень хвалил и днем встретились. Когда Галлай стал благодарить за хорошую оценку и попросил рукопись для правки, Казакевич сказал, что она уже у Твардовского. Твардовский полковников и генералов-писателей не любил и спросил Казакевича, кто твоему летчику пишет?
– А ты встреться с ним, поймешь сам. Твардовский встретился и после встречи попросил все, что Галлай напишет, отдавать в «Новый мир». После того, как книга вышла отдельным изданием, драматург Петр Тур от имени приемной комиссии союза писателей позвонил и предложил подать заявление в ССП. Галлай обещал подуматьК242.
Эльдар Рязанов дружил с Галлаем. Он предлагал ввести единицу порядочности «один галлай» и снял об этом фильм: Единица порядочности один Галлай.
В нем Галллай говорит: «В летной среде, в которой я варился всю жизнь, много выпивох, встречаются бабники, речь широко аргументируется русским «фольклором». Но когда я попал в писательскую среду, я увидел, насколько нравственно чище среда летная».
Опять проблема физиков и лириков, о которой расскажу в главе «Ну а девушки?»
Галлай как был, так и остался до последнего своего дня человеком, в присутствии которого людям хотелось быть лучше [Цип.10].
Еще одна встреча происходила в актовом зале Политехника. Выступал Лев Термен с лекцией-концертом. Без сомнения, он был одним из самых выдающихся выпускников физмеха, о котором мы практически ничего не знали, а после знакомства с ним не знали еще больше. Радиус известного увеличился, но окружность соприкасалась с гораздо более обширной областью неизвестного, часть которого засекречена до сих пор, а другая прояснилась сравнительно недавно.
Он познакомил нас со своим самым знаменитым изобретением – терменвоксом. Много играл и, кажется, даже в сопровождении меццо-сопрано. Аккомпанировали и ему на рояле. Терменвокс можно услышать здесь:
Лидия Кавина играет «Лунный свет» Дебюсси YouTube.
Судьба Термена удивительна и послужит еще для экранизаций не одного фильма. Русский дворянин с французскими корнями, проучившись два курса на физмате в Петербургском университете и окончив одновременно консерваторию, в 1916 году был призван в армию и обслуживал Царскосельскую радиостанцию. В 1919 году Иоффе взял его в Физтех завлабом и упросил закончить физмех. Это, наверное, единственный выпускник физмеха, от которого факультет получил гораздо больше, чем он от физмеха.
В 1920 году изобрел терменвокс и показывал его Ленину. Тот рекомендовал Термена Троцкому, чтобы уменьшить число курсантов, охраняющих Кремль, заменив их электронной сигнализацией Термена. Позже показывал Политбюро первое в Союзе телевидение с полутораметровым экраном. Все были в восторге. Кроме Сталина. Он испугался, что Термен будет подслушивать его мысли. Работы были засекречены и свернуты, а Термену разрешили уехать сначала в Европу, а потом в Америку. Там он стал знаменитостью и миллионером. Одновременно он был резидентом ГРУ в Штатах. Взял в аренду на 99 лет под танцевально-музыкальную студию и лаборатории многоэтажное здание на Манхэттене (оно до сих пор используется советскими (теперь русскими) службами).
Водил знакомство не только с музыкантами (Джордж Гершвин, Морис Равель, Яша Хейфец, Иегуди Менухин), но и с Чарли Чаплиным, играл вместе с Эйнштейном. В круг его знакомых входил Джон Рокфеллер и Дуайт Эйзенхауэр, другие люди из высшего общества. Погубила его любовь к женщинам. Он женился на негритянской певице Лавинии Вильямс (без разрешения спецслужб и наплевав на американский истеблишмент). От него все отвернулись. В 1938 году на пароходе его нелегально вывезли в Союз, где он не мог устроиться на работу. В 1939 году получил 8 лет лагерей «за попытку убить Кирова» (по радиосигналу из Штатов должен был взорваться маятник Фуко в Пулковской обсерватории, где маятника никогда не было). На Колыме, в отличие от Королева, числился в передовиках – его бригада, благодаря изобретенному им «монорельсу» в пять раз перевыполняла план. Отозван в п/я 29 (шарагу Туполева). Во время войны был руководителем Королева (при разработке беспилотного радиоуправляемого самолета). Затем попал в шарашку Марфино, руководил бригадой, в которой работал Солженицын. За разработку системы «Буран», считывающей с помощью отражённого инфракрасного луча вибрации стекла в окнах прослушиваемого помещения, получил Сталинскую премию первой степени (Сталин лично исправил вторую степень на первую) и получил относительную свободу (остался вольняшкой в той же шараге). Другая его разработка – эндовибратор «Златоуст», подслушивающее устройство без батареек и электроники на основе высокочастотного резонанса. Вмонтированное в американского орла, подаренного пионерами американскому послу, оно проработало в кабинете нескольких послов необнаруженным в течение 8 лет.
Умер Термен в 97 лет в забвении и нищете.
Следующая встреча происходила в Большой физичекой аудитории Политехника, заполненной до отказа. Ее могли бы отнести к учебному процессу, но она носила полемический характер и была неформальной.
Предыстория ее началась на праздновании 40-летия физмеха и вопроса к Капице о Козыреве. Капица объяснил, что зарубежная печать, в том числе близкая к «нам» газета компартии Италии «Унитаз» – именно так произнес ее название П.Л. – напечатала большую статью о выдающихся успехах советской науки, в частности об опровержении второго закона термодинамики и отмене неизбежной тепловой смерти вселенной. Охочая до сенсаций левая пресса готова была трубить о преимуществах соцстроя, а в ЦК об этом ничего не знали. Срочно запросили отзыв в АН – в отделении общей физики и астрономии, ее академиком-секретарем был Л. Арцимович. Тот схватился за голову – все эти построения были весьма уязвимы для серьезной прессы.