Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 34)
Второй случай произошел с корзиной клубники: мой папа в начале июня привез ее прямо в общежитие. Она была очень вкусной, но съесть ее сразу мы не могли, она больше в нас не лезла. Сохранить ее не представлялось возможным, и мы ею поделились.
Помню еще одну посылку Саше: лекарство против начинавшегося у Саши туберкулеза – башкирский мед, перемешанный с бараньим салом. Банка вмещала чуть ли не пять литров. Не помню, у кого раньше проявились признаки туберкулеза – у Саши или у Валеры, но мед с салом Саша долго вытерпеть не мог. Так как продуктов часто не хватало, мы попытались вытопить мед из сала. После этого жареная на сале картошка – самое популярное наше блюдо, которое мы часто готовили в кухне, находившейся почти напротив нашей комнаты, казалась сладковатой. Чай, в который добавляли мед вместо сахара, имел привкус бараньего сала.
Мои увещевания, что в тибетский чай еще добавляют муку и жирное молоко, успеха не имели.
Если в целом с бытовыми условиями у нас было нормально, то, чтобы принять душ, не говоря уже о ванной или парной, приходилось ходить в Батенинские бани.
Находились они в двух кварталах от нас, там же работали банно-прачечный комбинат и парикмахерская, в которой лучше всего стригли под «ноль».
Однажды, возвращаясь после бани в расслабленном состоянии, услышал голоса, судя по акценту, граждан с Кавказа. «Смотри, парень впереди». «Где?». «Да вон в классной рубашке». Догоняют. Спрашивают, где купил, когда, сколько стоит. Думаю, ни за что не продам, но вежливо отвечаю, что купил во Фрунзенском универмаге, оте-чественное производство, поэтому недорого, больше их нет – купил две недели назад. Мужики, явно не студенты, причмокивая, говорят: «Хорошая рубашка, хороший парень, только ярлыки, наверное, нужно сорвать, если не жалко». Рубашка была навыпуск (первая у меня такая) и, кроме обычного ярлыка у воротника, который я оторвал, сзади был еще один длинный ярлык. Он-то и привлек внимание мужиков, а я-то подумал про себя вместе с рубашкой.
В банно-прачечном комбинате за небольшие деньги стирали и гладили белье и крахмалили рубашки. Для этого пришивались метки, и они были у меня везде, в том числе на носках, и даже на носовых платках (не на всех), что впоследствии удивило мою избранницу.
Гостям 422-ой запомнились праздники урожая. Они проводились после летних каникул, когда мы привозили с собой из дома чемоданы яблок, груш, слив, винограда и даже вина. На один из таких праздников (после четвертого курса) попал Вадик Гомон – и он его помнит до сих пор.
Пища духовная предлагалась в большем разнообразии. В студгородке действовал Клуб, который приглашал «молодых» режиссеров, писателей и действительно молодых поэтов на творческие встречи со студентами – с нами все встречались охотно и с удовольствием.
Перечислю несколько запомнившихся встреч. «Молодой» режиссер Ролан Быков представлял детский фильм «Пропало лето». Смотреть его, даже бесплатно, никто не хотел, но нас как-то уговорили. Искрометное выступление Быкова перед фильмом, с полным юмора рассказом как это все снималось, навсегда сделало меня его поклонником. После рассказа и фильм понравился.
Следующий раз мы встречались с неизвестным нам писателем Израилем Меттером. Он поразил нас своей человечностью, мудростью и стойкостью. К тому времени он уже написал «Мухтар», но фильм с Никулиным, сделавший его известным, вышел позже. Рассказывал он грустные, а частью и страшные вещи. Он хорошо был знаком с милицией и с объектами ее работы – бандитами. Если кто-то еще сохранял некоторые иллюзии о блатной романтике, то они после его впечатляющих рассказов о бандитах, убивающих ради трех рублей (старыми) старушек или детей, потому что те могли их увидеть и запомнить, рассеялись полностью.
Меттер встречался с нами в общежитии физмеха в красном уголке – его соорудили из нескольких смежных комнат, как и «учебку». Но если в учебке всегда было полно народу, то в красном уголке – тишь и благодать – кроме случаев, когда проводились мероприятия. Висели бордовые бархатные занавеси, стоял стол, накрытый такой же скатертью. Бюсты вождей в наше время уже отсутствовали. По какому принципу распределялись выступления – в общежитии или в кинозале клуба, не всегда было понятно, но более идейные, проверенные и популярные выступали в клубе.
К ним относился и Роберт Рождественский. Он был ярче всех, подкупал своей искренностью. Верил в то, что писал и говорил. Да и мы тогда не были скептиками, в нас тоже сидел романтический заряд юности, мы верили, что сможем сделать всё, в том числе себя и окружающих лучше.
Поэтесса Римма (Рэмо) Казакова на его фоне смотрелась не очень. Романтика отдавала заданностью, а вера в лучшее будущее казалась слишком уж правильной. Имя, данное ей при рождении, означало Революция, Электрификация, Мировой Октябрь и, по-видимому, довлело над ней всю жизнь[83].
Андрей Вознесенский, выступал не в кинозале, а в нашем красном уголке потому, что был, если не менее известный, то менее «надежный» поэт. Его пригласил в поэтическую студию Политеха ее руководитель, поэт Семен Ботвинник. В студии было много физмехов и встречу проводили у нас. Может быть, он согласился встретиться с нами потому, что его папа, большой начальник-гидротехник, кончал Политехник в 1930 г. Ранее в Публичке я не пошел на его выступление, увидев его стихи про любимого товарища Сталина[84].
Зато пошел на Михаила Дудина и не пожалелК237.
Сначала все складывалось хорошо – слушали Андрея внимательно и сочувственно, аплодировали, да и он был в ударе, читал увлеченно. Чем дальше шла встреча, тем становилось яснее, что он считает себя одной из вершин поэтического мира. Потом начались вопросы. Они были, насколько я мог судить, профессиональными: о технике сложения стиха, о том, избавился ли он от влияния футуристов. Прозвучал вопрос и о его знаменитых метафорах и почему он применил параболу как метафору в балладе, давшей название книжке стихов «Парабола». В ней Гоген, чтобы попасть из Монмартра в Лувр, «дал кругаля через Яву с Суматрой». Были там и строчки (впоследствии им вычеркнутые[85]) про Зою КосмодемьянскуюК237, которая взошла на пьедестал памятника недалеко от дома, но для этого она должна была отправиться в Петрищево.
Вознесенский посмотрел на спрашивающего презрительно и сказал:
– Я думал, что вы, как физики, знаете – парабола это кратчайшая кривая между двумя точками в поле тяготения.
– Вы имеете в виду кривую в вертикальной плоскости, соединяющую две точки, по которой материальная точка под воздействием силы тяжести достигает нижнюю из них за кратчайшее время?
– Ну да, чего вы умничаете?
– Тогда это брахистохрона. А параболическая траектория характерна для ракет, покидающих Землю и становящихся спутниками Солнца.
Тут же кто-то нарисовал обе кривые (вместо бюстов и знамен в красном уголке стояла доска с мелом), кто – то подчеркнул, что вторая точка нижняя, кто-то упомянул об ортодромии – кратчайшему пути между двумя точками земного шара.
Андрей вышел из себя. «Что вы мне здесь впариваете? Я окончил институт, я архитектор, я инженер, а вы еще студенты и не все знаете. В отличие от вашей самодеятельности, я известный поэт, имею право писать, как я вижу и чувствую, хочу – парабола, будет парабола!
Успокоиться он не мог. Встреча была скомкана.
Вознесенский перестал для меня существовать как личность и поэт (увы!)К238. Когда мне говорили, что он выдающийся (сейчас говорят великий) поэт, я думал, ну что ж, я лишен поэтического слуха. Облегчение я получил, прочитав недавно мнение пристрастного, но авторитетного читателяК238. Для меня поэзия была доступна больше с голоса, особенно в выступлениях таких выдающихся чтецов, как Журавлев. С ним ко мне пришла французская поэзия, включая Жака Превера.
Увы, учиться отделять художника от человека мне пришлось долгие годы. Странно, что некоторым, особенно с возрастом, прощаешь многое, чего раньше бы не простил, а другим, узнавая даже в старости о них нечто малопривлекательное, прощать не хочется. А ведь еще Пушкин предупреждал: «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он».
Личный опыт играет здесь решающую роль.
Совсем другое отношение вызвала Новелла Матвеева. Она выступала в кинозале, рассказывала о себе, Дальнем Востоке, читала стихи. Подкупала отсутствием дистанции между собой и нами. Как-то получилось, что мы пригласили ее в 422 комнату. Пришла она с гитарой. Не помню, пили ли мы вино. Новелла предпочитала кофе. У нас был модерновый, по тем временам, кофейник с гейзером литра на полтора. Никогда прежде не встречал людей, на которых кофе действовал не только возбуждающе, но и опьяняюще. Мы говорили, пока кофе готовился и пока мы его пили. Возбудившись, Новелла взяла гитару, звучание её семиструнной наполняло нашу 422-ю, а слова, помимо сознания, усваивались непосредственно. Кроме «Кораблика», «Девушки из харчевни» (Любви моей ты боялся зря), пела она и другие песни. Не помню, были уже «Я леплю из пластилина» и «Какой большой ветер», но память приписывает все лучшее тому вечеру. Приготовили еще пару кофейников (тогда еще никто не боялся, что потом не заснет), нашли пару батонов и даже масло у соседей. Провожали Новеллу уже заполночь.