Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 31)
Особая история с покупкой приемника и проигрывателя. Не знаю, как мне удалось уговорить ребят взять их в рассрочку, при наших очень ограниченных финансах. Но мы гордились нашими приобретениями – мы теперь не зависели от чьего-то портативного проигрывателя, а лампового приемника «Латвия» с хорошими короткими волнами (ВВС, Голос Америки) не было ни у кого.
В комнату не стыдно было приглашать девочек.
Так как мы всерьез думали, что в таком составе мы проживем в этой комнате до окончания института и не соблазнимся прелестями семейной жизни[80], то считали, что приборами мы будем пользоваться до конца института. А о том, как будем делить наследство, договорились, что все получит тот, кто первым женится.
Саша женился буквально через пару месяцев после того, как мы нашли все волны, на которых передавались «голоса» и успели насладиться первыми джазовыми пластинками (заемными или на «костях[81]»).
Мы не колебались – уговор дороже денег, но Саша взял наш подарок не сразу. Меньше чем через год приемник вместе с Сашей вернулся в комнату 422. Его жена вместе с сыном уехали в Фергану. Брак вскоре распался – не по вине Саши. Возможно, Саша и был нужен ей только для того, чтобы родить сына.
Саша очень переживал, впал в глубокую депрессию, реагировал неадекватно. Он уже не учился, но сохранил место в общежитии, благодаря тому, что ушел в кочегары студгородка – знакомая ему работа. По словам Валеры Косса, через тетю Ларисы Шевиковой мне удалось его устроить в хороший психоневрологический диспансер для творческих работников, и он там восстановился за полгода. По воспоминаниям Валеры, он восхищался атмосферой и составом больных: там были музыканты, художники, писатели (и два рояля, звучавшие чуть не каждый день).
Мы помогли Саше оформить академический отпуск (академку), он вернулся к нам в комнату и мы снова зажили вместе – до следующего расставания.
Однажды проходила строгая проверка комнат, в том числе на предмет удаления со стен уже появившихся откуда-то заграничных картинок с соблазнительными красотками. Комендантша, увидев на стене, висевший в виде картины эскиз обнаженной сказала: вот, мало того что спинки кроватей поснимали, устроили здесь какой-то «хотел» и картинку, соответствующую повесили. Как часто бывало в таких ситуациях, когда отступать некуда (грозили кары вплоть до расселения) я «взмыл» и, обращаясь в основном к председателю комиссии – замдекана Чечелю, стал возмущаться: «Как можно произведение великого Кустодиева, купленного в Русском музее – вот и квитанция есть – уподоблять каким-то пинэйплам? Ведь он же написал Капицу и Семенова, когда им было по 22, а сейчас они…» «Так» – сказал Чечель – «Картину снять» – затем он выдержал эффектную паузу – «остек-лить, обрамить и тогда повесить». Для меня осталось загадкой, действительно ли он подумал, что я купил в Русском Музее за три рубля оригинал Кустодиева – рисунок все-таки, а не картина.
Кроме естественных увлечений, у комнаты 422 образовалась дружба с целой комнатой из нового общежития Педиатрического института, мудро построенного его руководством практически внутри студгородка Политехника на Флюговом переулке. Статистики не знаю, но думаю, что педиатрички имели больший процент замужеств по сравнению с другими женскими вузами. У нас отношения были скорее товарищескими, хотя и не без попыток их «укрепить». Особой популярностью пользовался Саша.
К сожалению, после неудачи он еще не был готов к новым серьезным отношениям. Кроме Светы – третьей из соседок была еще и четвертая – Галя, которая и сделала фото.
Кажется, знакомство с девочками произошло, когда мы остались в комнате втроем – на этот раз без Толика Полянского. У него были проблемы со зрением еще при поступлении. Для получения справки у глазного он попросил пойти вместо себя другого. Теперь, на пятом семестре, особенно трудном для физиков, Толик сгорел. Он хотел сдать досрочно и хорошо какой-то экзамен, чтобы иметь возможность заниматься матфизикой и переусердствовал. Стало настолько плохо, что он вынужден был взять академичекий отпуск, с надеждой, что зрение восстановится.
Юра Гисматуллин из его группы тоже сгорел в пятом семестре. Так как он каждый день до часу ночи сидел, разбирая конспекты и усваивая материал, для него была неприемлема установка лектора (Топтыгина): в первом из двух семестров и не пытайтесь понять, смысла читаемого – просто привыкайте к материалу. Никаких зачетов не будет – будет сразу экзамен за весь курс – два семестра. Когда будете к нему готовиться, все станет на свои места.
Юра, в отличие от других студентов, которые тотчас расслабились, все-таки пытался понять сразу. И надорвался. После припадка его поместили в психдиспансер Бехтеревского института. Вернулся он чуть позже Толика и изменился очень: стал виртуозно танцевать (нигде не обучаясь)… и прикладываться к бутылке.
Третий курс (не только наш) вообще был переломным. Недалеко от нас проходила высоковольтная линия. Еще когда мы учились на втором, на опору залез и сгорел физмех третьего курса. Он оставил записку: «не то, чтобы я был недоволен полуголодным существованием, тяжелой учебой и советской властью, просто меня не устраивает строение солнечной системы».
Толик вернулся к осеннему семестру и попал в колхоз с новыми сокурсниками. Он был вооружен нашим магнитофоном «Весна», который колхозных условий не выдержал. Пришлось его отсылать в Киев на гарантийный ремонт. Благодаря продвинутости в области аудиозаписи и рассказам о 422 комнате, он привлек внимание Марины Кустанович, которая пришла к нам знакомиться и стала нашей близкой подругой. Она и ее семья: папа Владимир Константинович, мама Матильда Дмитриевна, а потом и брат Костя (Котя) были не только гостеприимными хозяевами в их открытом доме, но и советчиками и помощниками в разнообразных делах, включая распределение. В доме Марины мы (по крайней мере, Валера Косс и я) провели много часов в дружеской атмосфере. Там собиралась довольно большая компания частью из нашей группы: Таня Неусыпина, Дима Емцов, мы с Валерой, а потом и с Юликом Владимирским из 422-й, Маринины приятели и ухажеры Ося Фишкис и Сережа Линдберг, бывали также Игорь Долгинцев и Боб Синельников.
Педиатрички и квартира Марины были в некотором смысле расширением 422 комнаты.
Общежитский быт все-таки надоедал. Хотя мы и старались не впадать в худшие его проявления, но полностью отстроиться от них было тяжело. Хотя наша 55 группа представленная в общежитии большим количеством жителей, чем другие группы с нашего курса и не отличалась нарушением приличий, но шарж Гусева относился к ней, хотя там и был намек на бородатого жителя, правда на меня не похожего. В этой же комнате произошел и случай «выключения» перед Новым Годом. В целом на физмехе пили гораздо меньше, чем у соседей – металлургов в корпусе 6 м. По этому поводу Игорь Долгинцев и Боб Синельников даже сочинили про металлургов (факультет 6) в числе зонгов про факультеты в порядке их номеров.
Одно время мы много общались с Игорем Долгинцевым. Он учился в одной группе с Коссом и Юн Санхо. Жил он на улице Таврической с сестрой Ксаной, младше его на семь лет, которую старался оградить от нежелательных влияний, в том числе своих уличных приятелей.
Во время войны Игорь с мамой эвакуировались только весной 42 года, пережив самую тяжелую первую блокадную зиму. Отец – Илья Сергеевич на войне был переводчиком, так как знал немецкий с детства. После войны вместе с семьей был где-то в Польше, представляя Совтогрфлот, на кораблях которого плавал до войны радистом. Родилась Ксанка.
Она была еще маленькой, когда внезапно из жизни ушла мама. Отец уже ходил в загранку и сдал ребят в детдом. Когда Игорю удалось выбраться из детдома и остаться с Ксанкой на Таврической, не знаю. Думаю, не позже 1954 года, когда Илья Сергеевич был начальником ленинградского главного морского агенства «Инфлот». Он женился и жил отдельно.
Отношение к отцу у Игоря было сложным. С одной стороны, он им гордился – тот был моряком дальнего плавания и рассказывал много интересного, что-то привозил ему с Ксанкой из «загранки». С другой стороны, ему очень не хватало матери и в ее отсутствии, может подсознательно, Игорь винил отца.
Запомнился рассказ о путешествии Хрущева в 1960 году на пароходе «Балтика[82]» на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Так как Долгинцев был помощником по пассажирской части, то общался с Хрущевым довольно часто. По словам Игоря, он отвел от экипажа угрозу лишения виз из-за побега моториста эстонца в Нью-Йорке. Якобы Илья Сергеевич нашел возможность встретиться с Хрущевым и представил дело так, что беглец будет нищенствовать в капиталистическом аду, не оценив преимуществ социалистической системы, и Хрущев буркнул: «таких говнюков нам не надо – пусть мучается».