Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 30)
Старшие курсы
На третьем курсе у нас начались спецкурсы по математике и отношения с ней у меня наладились. Мне нравилась теория функций комплексного переменного и курс специальных функций – читали их другие профессора и вели другие ассистенты. Спецфункции читал профессор Николай Николаевич Лебедев, отец сокурсника Димы Лебедева и автор известной книги «Специальные функции и их приложения», а упражнения вела доцент Малицкая.
К сожалению, теория вероятности была факультативом, да и читал ее (неудачно) доцент Покровский, не используя чудесный курс Е.С. Вентцель и даже мало ссылаясь на курс Гнеденко.
Теория операционного исчисления и понятие о тензорах включались в спецкурсы и не очень связывались с практикой.
Совершенно непонятно, как можно было забыть о теории матриц – не помню даже факультатива. Уже в дипломной работе мне пришлось их использовать, а всерьез заняться ими в пятьдесят лет!
Кафедра еще называлась «Динамика и прочность машин», Лурье уже в значительной степени отошел от теории автоматического управления, сосредоточив внимание на теории упругости, библию по которой он готовил (капитальный труд по аналитической механике он только что издал) [Лур.61].
Развитие современной теории автоматического управления он делегировал молодым – о них речь впереди. На кафедре числился еще один специалист по регулированию – профессор Долголенко. Не знаю, чем он занимался; помню его спящим на научных семинарах.
Одна из курсовых работ на четвертом курсе вызвала у нас недоумение. Нам показали прибор (буй), выловленный в океане, и предложили его воспроизвести, то есть сконструировать заново. При этом об общем назначении прибора, принципах его действия и его элементах говорилось глухо и невнятно. Преподаватели тоже были не полностью «в курсе дела» и относились к этому проекту достаточно формально. Больше всего нас «доставала» необходимость сделать чуть ли не два полных листа чертежей – мы думали, что расстались с этим навсегда еще на первом курсе.
Мы не могли себе представить, что такие проекты будут составлять значительную часть работы многих выпускников Политеха и других технических ВУЗов. Физмехи тоже будут в них участвовать, но не чертить!
Нас начали знакомить с тем, чем занималась кафедра. В самое интересное место – на чердак, где велись закрытые работы, нас еще не пускали, но и в бывших общежитских комнатах второго корпуса, мало приспособленных для лабораторий, были интересные вещи.
Открытые лаборатории кафедры занимались механикой (лаборатории Коловского и Баргера), как и распадавшаяся к тому времени группа Джанелидзе. Задача, решавшаяся этой группой, несколько выходила за обычные рамки. Наш Джанелидзе помогал Мединституту в теоретических и технических вопросах, связанных с механикой. Дело в том, что наш замечательный декан Георгий Иустинович был сыном выдающегося хирурга Иустина Ивлиановича Джанелидзе[79].
Медики заметили, что при определенных частотах вибрации наступает потеря чувствительности к болевым ощущениям. Это навело на мысль освободить рожениц от болей на вибростенде. Г.И. Джанелидзе был специалистом по теории колебаний и на кафедре проводились совместные работы с отраслевыми НИИ, в т. ч. по проблемам вибротранспортировки. Построили стенд с инфразвуковыми частотами колебаний. Проверили (в экспериментальной медицинской клинике) на обезьянах и все шло вроде хорошо – обезьяны рожали без проблем. К сожалению их нельзя было спросить, как они при этом себя чувствуют.
Когда дошло до добровольцев на вибростенде, оказалось, что обезболивание наступает, но за счет потери сознания. В бессознательном состоянии роженицы ничего не чувствуют, но и способствовать родам не могут. У обезьян, возможно, все по другому. Медицинское начальство испугалось и дальнейшие эксперименты прекратило до полного выявления механизма обезболивания. К сожалению, обезболивание вскоре понадобилось самому Джанелидзе – он серьезно заболел.
Но перед этим Джан поделился с нами рассказом о своей командировке в Японию и Китай, куда их направили вместе с Анатолием Исааковичем. Японцы высоко оценили их результаты, а А.И. вообще принимали как бы за японца – он был глубокий интроверт, очень вежливый и говорил даже по-русски мало. Разница в подходах к решению проблем до нас не дошла, а вот бытовые подробности запомнились.
Кроме них в делегации были еще профессора и когда они собрались поужинать, то хлеба им в ресторане большой шикарной гостинницы не хватило. Попросили метрдотеля принести еще. После некоторой задержки принесли – и снова не хватило.
Когда в третий раз повторили просьбу, пришел ди-ректор гостинницы и сказал, что в первый раз они соб-рали весь хлеб, который у них был, во второй собирали по близлежащим гостинницам, а теперь нужно ждать до утра, когда откроются пекарни – в Японии столько хлеба не едят.
Второй случай произошел в Китае. Там их слушали как оракулов – разница в уровне знания и понимания была большой. Но вот с багажом произошел казус. Дело в том, что в Японии при взвешивании чемоданов у Лурье всегда был перевес (он одевался хорошо и имел с собой запас костюмов, рубашек и галстуков). Джанелидзе просил взвешивать их багаж вместе на двоих, так как он этикетом пренебрегал (галстук он, по-моему, носил всегда один и тот же), и возил он с собой маленький чемоданчик.
В Китае существовали свои порядки. Багажа у китайцев было мало, и в аэропортах не обращали на него особого внимания, но пассажиров взвешивали вместе с багажом. И вот тут Джанелидзе пришлось, несмотря на маленький чемоданчик, доплачивать – он весил больше сотни килограммов. А Лурье около пятидесяти и вместе с чемоданами меньше положенного. Взвешиваться вместе им, несмотря на все уважение, не разрешили. А концы в Китае были длинные и летать пришлось не один раз.
В качестве иллюстрации того, что стоит наше образование и чего может добиться физмеховец даже с небезупречной анкетой, нас свозили на производственную экскурсию в Механобр (Институт механической обработки полезных ископаемых).
Там работал выпускник кафедры 1951 года Илья Израилевич Блехман. Красавец, брюнет с серыми глазами и с искрой в них, с необыкновенно мягким характером. Во время борьбы с космополитами его «вынули» из аспирантуры кафедры и перераспределили в дальневосточную тайгу.
Вернулся в Механобр инженером. Институт занимался самыми прозаическими машинами: грохотами, вибротранспортерами, вибромашинами. Уже на защите кандидатской с одной стороны звучали голоса о результатах, противоречащих законам механики и, с другой стороны, о необходимости присудить за эти работы докторскую степень. (Он еще в 1958 г. опубликовал в известиях АН статью «О самосинхронизации механических вибраторов»). Докторскую по физмат наукам защищал в 1962 году (в 34 года) на физмехе, где председателем Ученого Совета все еще оставался Кóмар. Блехман не помнит, на какой из диссертации прозвучал отзыв одного из столпов механики, академика (чуть ли не Артоболевского) о том, что диссертация подрывает основы классической механики и должна быть отклонена. Илья Израилевич вспоминает, что Кóмар встал на его защиту. Защита прошла блестяще – Совет специально отметил пионерский характер работ Блехмана. Кроме того, с большой эффективностью работали машины, «опровергающие» законы механики и построенные на принципах, изложенных в диссертации.
Блехман открыл новые физические эффекты в, казалось бы, насквозь изученной механике машин. Ему удалось найти красивые математические решения в нелинейной механике. Кроме многих изобретений позже были зарегистрированы три открытия. Забегая вперед, скажу, что автор более 450 работ 64 года возглавляет лабораторию Механобра (теперь совместную с Институтом машиноведения АН) – рекорд Гинесса?
Наряду с П.Л. Капицей он является создателем вибрационной механики. Ее основы он увлекательно и популярно изложил в очерке «Вибрация изменяет законы механики» [Блех]:
http://rhytmosdynamics.com/articles/blechman.htm
Комната 422 и вокруг нее
Жили мы дружно и наивно думали, что в таком составе и закончим физмех. Но личные особенности, тяжелая учеба, ленинградский климат, особенно негативно влияющий на жителей юга, откуда мы все приехали, вносили шаг за шагом свои коррективы. Первым ушел, хотя и не окончательно, Саша Юн Санхо. Он был легкой добычей девушек, сразу видевшим в нем джентльмена и почти идеального мужчину. Он обладал мужской харизмой, но для него были неприемлемы «случайные» связи и его легко женила на себе студентка пятого курса Лесотехнической Академии. Она была кореянкой, жительницей Ферганской долины из богатой семьи и хотела привезти после окончания ВУЗа приличного мужа. Она была старше Саши (а он был старше сокурсников на шесть лет). Это был ее последний шанс. В брачную ночь Саша 9 раз отдал супружеский долгК212. Она забеременела и родила мальчика. Случи-лось это уже на втором курсе, Саша был счастлив рождением сына. Увы, счастье длилось недолго – жена уехала в Фергану, якобы по распределению – хлопок там был, но лесов не наблюдалось и забрала с собой сына.
Еще со второго семестра мы начали преобразование нашего жилища. Мой вклад в создание уюта – больше идейный – заключался в преоб-разовании комнаты из затасканного общежитского вида в некое подобие гостиничного номера. Мы сняли спинки кроватей и сделали из них топчаны. Купили и повесили модерные занавески, сделали светильник. Креативную часть преобразования осуществлял Саша – с аппликациями из магнитофонной ленты, цветами с икебаной. Притащили книжный шкаф, сделали из него секретер. Затем соорудили и кофейный столик из обрезков телевизионных ящиков.