Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 29)
Уничтожить Бабий Яр в Киеве хотели многие – и по политическим (читай антисемитским) побуждениям – о нем лучше всем было забыть, как и о тех «свідомих українцях», которые были инициаторами и исполнителями уничтожения евреев в Бабьем Яре [Рог]. Имелись и градостроительные резоны, которые всегда ставились выше человеческих чувств и памяти. Когда был представлен проект замыва нижних отрогов Бабьего Яра до отметки 143 м, Киевгорсовет этот план отклонил и потребовал предусмотреть намыв основного верховья яра до отметок 150-175 м. Этим решением предлагалась сравнять с землей весь Бабий Яр, начиная с теперешней ул. Дорогожицкой. Проект переделали, не считаясь с проектантом – московской конторой Строймеханизации и предупреждениями гидрогеолов, чем закладывали основание будущей катастрофы: над жилой частью города создавали на высоких отметках водохранилище грязи. При малейшей ошибке пульпа могла хлынуть на окружающие районы, что и случилось 13 марта 1961 года. О трагедии на Куреневке см. например: http://photohistory.kiev.ua/articles.php?a=1
Закачивало пульпу в Бабий Яр Киевское специализированное управление «Стройгидромеханизация» № 610 треста «Укргидроспецстрой». Папа работал в том же тресте главным инженером управления № 603 – но они работали ниже по Днепру на других объектах. После аварии всех в тресте мобилизовали. Сестрам Тане и Оле ничего не рассказывали (им было 13 и 8 лет), они только знали, что папу привозят домой после часа ночи и увозят в пять утра и так продолжалось не один месяц. Папа рассказывал, что утонувших в пульпе было 165 – тех, которых оттуда высвободили. Утонувших солдат, посланных как спасатели, погибших в трампарке от замыкания электричества и в других местах от прорыва газовой трубы вряд ли учитывали. Некоторые считают, что жертв было в десять раз больше. За два дня до трагедии закрыли Лавру и выгнали монахов – некоторые киевляне считали произошедшее наказанием божьим, другие считали, что нельзя было тревожить память мертвых в Бабьем Яру – даже нацисты еврейские кладбища не уничтожали.
В Киеве через год после трагедии принимается решение об уничтожении еврейского, а затем и старой части воинского кладбища на ул. Дорогожицкой – в Киеве не нашли лучшего места для телецентра.
В Киеве я появился только в сентябре. Все вроде бы нормализовалось. Последствия выяснились годом позже – во время папиного второго инфаркта. Оказалось, что первый он перенес на ногах при ликвидации последствий аварии. Его коллеги – начальник и главный инженер 610-го управления, как и главный инженер треста, были арестованы и осуждены, а управление расформировано. Предгорсовета Давыдов получил выговор, а через два года умер от инфаркта в 56 лет (считали, что он застрелился). Могилу его на Байковом кладбище охраняли от осквернения. А еще через год главная улица Русановки стала бульваром Давыдова.
Вернемся к летним каникулам. В 1962 году на зимних каникулах в Киеве Боб Дербаремдикер, в то время уже учившийся на физмехе, ввел меня в круг своих одноклассников из 131 школы. Этих ребят, как и Боба, я принимал в комсомол в 1956 году. Они все учились, большинство в строительном. В компанию входили и девушки, в том числе Ганка, Оксана и Мила, которую почему-то называли Милочкой. У Милочки был постоянный ухажер, который ходил за ней, как тень. Ребята культивировали шутки, розыгрыши и анекдоты, в знании которых даже соревновались.
В Питере считалось, что в анекдотах я знал толк и умел их рассказывать. Но здесь я понял, что корни моего умения киевские, и в отрыве от среды я многое растерял. Но ленинградская среда ставила меня в привилегированное положение по части знания и понимания современной культуры.
Для Милочки это было решающим преимуществом – она училась на «мистецтвознавця». Ну, а после того, как я продемонстрировал ей современные танцы, которым, наряду с латиноамериканскими и классическими, нас учили в клубе спортивных танцев Политехника, она рассталась со своим другом в довольно жесткой манере, что меня даже покоробило.
К летним каникулам она ждала меня с планами поездки в Крым. Мне это по многим причинам было не с руки – папе, наконец, выделили квартиру, но заселение задерживалось (см. книга первая, стр. 180). Нас еще не избавили от участка в Русановских садах. Денег на поездку не хватало. К большому огорчению мамы я продал «выпускной» бежевый костюм – он еще пользовался спросом в Киеве, но в Ленинграде уже считался пенсионерским. Мы уехали в Крым, кажется порознь: Милочка со своей подружкой Надей и мы с Борей Дербаремдикером. У Бори были трудности с компаниями, и его бабушка упросила меня взять его с собой в Крым.
Девочки были пристроены возле какого-то пансионата в Алуште, мы с Борей снимали какую-то халупу. Но компания скоро развалилась.
Надя, ведущая скромную жизнь в Киеве, здесь попала в круг внимания местных людей кавказского вида. Она с удовольствием принимала ухаживания и позволяла в кафе платить не только за себя, но и за всю нашу компанию. Один раз это как-то прошло, но мне это не понравилось, и я дал понять и Наде и Милочке, что это не для меня, и больше я в таких посиделках участвовать не хочу. Милочка меня поняла и мы проводили время вдвоем, в основном на пляже, в кафе если и заходили, то изредка. Боря как то отделился от компании. Надя продолжала свои встречи с поклонниками, пока это не кончилось каким-то скандалом с домогательствами. Через несколько дней мы с Борей уехали в Ялту, где у папиного фронтового друга Игоря «простаивала» трехкомнатная квартира в центре. Там нам было хорошо, но радиус ознакомления с Крымом был мал: Никитский Ботсад, Массандровские подвалы, домик Чехова, пляжи между Ялтой и Алуштой. Для меня более естественным был бы рюкзак с палаткой и свободная миграция, хотя бы и вдоль побережья. Но с одной стороны был Боря, а с другой Милочка. Оставить их я не мог.
Через дней десять наша жизнь в квартире Игоря, слегка нарушаемая парой его загулов вне квартиры, пришла к концу. Во-первых, во время зарядки с гантелями мы разбили люстру в гостиной. Игорь был оперирующим хирургом. При этом у него не было одной ноги (протез), но по походке это трудно было заметить. У него был полный набор гантелей, гирь, штанга и выглядел он атлетом.
Во-вторых, квартиру во время нашего отсутствия проинспектировала его супруга (тоже врач), лечащаяся в каком-то санатории в Крыму. Она высказала Игорю недовольство нашим пребыванием в квартире, хотя мы содержали жилье в порядке и старались там не готовить. Срок ее пребывания в санатории подходил к концу, а тут ее ждала еще люстра, вернее ее отсутствие. Купить такую люстру мы не могли, деньги Игорь брать отказался, да мы и не знали, сколько она может стоить. Хотя Игорь и предлагал нам остаться, но мы чувствовали, что отношения с супругой (не первой и не последней) и без нас напряжены и он с облегчением узнал, что нас уже не будет во время неизбежного объяснения.
Боря чувствовал себя не в своей тарелке в нашей компании и в Крыму, и сказал, что уезжает в Киев. Может быть, я бы поехал с ним, но тут Милочка сказала, что она еще должна побывать в Одессе у тетки и предложила ехать вместе с ней. В Одессе я не был и хотел бы там побывать, но деньги уже практически кончились. Выручил Боря – одолжил перед отъездом рублей тридцать. Через пару дней мы с Милочкой на пароходе «Нахимов» прибыли в Одессу. Мама Милочки была знакома в Киеве и в Одессе со всеми нужными людьми и устроила меня в «Дом колхозника» – за рубль в день.
Одесса мне понравилась. Легендарные бульвары, дворы, Потемкинская лестница, оперный, катакомбы, Привоз, и главное – сами одесситы. Народное устное творчество «шпринцевало» на глазах.
Лучший вид: «На море и обратно».
– Шоб я тебя видел с одной ногой, а ты мине одним глазом!
– Вы абсолютно уверены, что этот пуловер сделан из чистой шерсти?
– Не буду вас обманывать, пуговицы на нем таки из пластмассы…
Сын-второклассник спрашивает: «папа, а что такое π?» – «Зачем тебе, вы же еще геометрию не проходите» – «Дык Пушкина задали учить: И днем и ночью кот ученый все ходит, поц, и π кругом!»
Звонок Рабиновича в банк:
– Таки это правда, что Вы выдаете кредиты под честное слово? – Да! – Но это же смешно! А вдруг я Вас обману?
– Ну, когда предстанете перед Создателем, Вам будет стыдно! – Уй, когда это будет!
– Ну, пятого не вернете, шестого – предстанете…
Правда, пляжи и море оставляли желать… Урн для мусора на пляжах явно не хватало, а выше пляжей, где продавалась всякая снедь и мороженое, их вообще видно не было. Одесситы этим не «заморачивались» и вокруг лотков слоями лежали обертки и упаковки. Милочка обзывала меня интеллигентом: я нес обертки от мороженного до самой остановки трамвая, где имелись урны. В Одессе она как-то сразу приняла местные привычки, но без одесской непосредственности.
В Киеве, по пути в Ленинград, я еще успел порадоваться за родителей и девочек, переехавших, наконец, в новую отдельную квартиру («распашонку»), в которой у родителей была спальня-кабинет, девочки спали в своей комнате, уже не на раскладушках, и даже была проходная общая комната, которая до гостиной как-то не дотягивала. Дом был ведомственным – Укргидроспецстроя. Сначала планировалось, что папа получит квартиру на втором этаже в другом подъезде, но в связи с проблемами оставления старого жилья (см. главу «Квартира» в Книге первой), она досталась Коржевскому – недавнему работнику треста, продвинувшемуся по начальственной лестнице вследствие постигших трест неприятностей. В его квартире был небольшой секрет: потолки на втором этаже в доме были выше и даже отдельные туалет и ванная – за счет соседней квартиры.