Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 27)
Знал, что Финляндия сдает перебежчиков и, зная немного английский, упросил шведскую экскурсию привезти его в Швецию. Там он начал «клеветать» и наслаждаться жизнью. Отца уволили без военной пенсии. С учебой у него не получилось и позже наше радио злорадно сообщало о его проблемах.
Более трагично сложилась судьба четверки перебежчиков в 1974 году. Они перешли финскую границу южнее нас, но финны привезли их обратно и сдали на границе возле Куолоярви. Организатор побега Александр Шатрафка и его брат Михаил, которого он решил спасти от службы в армии, косили под «дуриков» и вели себя вызывающе – оскорбляли генерал-полковника Матросова, начальника погранвойск, приехавшего лично их принимать. В результате вместо трех лет лагерей их подельников, они получили шесть лет жестокого лечения в спецпсихбольницах, а потом, после выписки, еще несколько лет за диссидентскую деятельность. Мишу там действительно довели до тяжелой психической болезни, и он умер перед готовящейся эмиграцией в Штаты. Александр перебрался туда раньше, фиктивно женившись на американской корреспондентке, писавшей о диссидентах в СССР. В книге Шатрафки «Побег из рая» подробно описывается их побег и еще подробнее – садистские порядки советской судебной медицины, о которых я, как и все, был наслышан (уже в 70-х), но впервые весь их ужас дошел до меня только после прочтения его книги.
Начальство приемник забрало и отправило его обратно на базу партии: нам, работягам и мелким служащим, да и им самим знать, что происходит в мире было не положено.
Мы и до этого чувствовали: что-то тревожное в мире происходит. Не помню, участвовал ли Дима, но меня с радиометром вместе с одним из старших геологов партии отрядили к границе. Там нас должны были сопровождать пограничники. Геолог знал начальников и познакомил меня с заместителем командира заставы (№ 13?), который был из Киева. Рассказав ему о футбольной трансляции (он тоже был болельщиком киевского «Динамо») я получил у него кредит доверия и он показал руины «дачи Маннергейма»[72]. Рассказал, что недавно там обнажился подвал, в котором лежали запаянные в цементные трубы бутылки. Раскопавшие подвал солдатики, разбивая трубы, обнаружили, что там в основном уксус, в который превратилось вино. Кому-то стало плохо. Солдатам строго запретили туда лезть (за них он отвечал), но нам он разрешил разбить пару труб. В первой действительно был жуткий кисляк – я даже не пробовал, а только понюхал. Зато во второй, которую разбили так, что осталась нетронутой сургучная печать на пробке, оказалась мадера. Вкуса изумительного. Мы отдали бутылку заместителю (все равно сохранить ее в дальнейшем маршруте с погранцами было нереально). Заместитель сказал, что он кроме водки все равно ничего не пьет, но дамы обрадуются.
Основным транспортом и средством связи на заставе были лошади. Как правило, финские низкорослые лошадки, но две были хорошими породистыми лошадьми. Увидев этих красавцев, уже оседланных я спросил, нельзя ли хотя бы посидеть на них или немного проехать. Погранцы, спросив о моей квалификации, вдруг разрешили, как-то подозрительно усмехаясь. Лошадь развернули задом к границе – мало ли что. Наготове стояла еще одна оседланная. Проверив подпруги, сел на коня и не успев разобрать поводья, был чуть не выброшен из седла – лошадь «кикнула» задом. Инстиктивно подался назад, натянул поводья и послал лошадь шенкелями вперед. Она пошла, но я чувствовал, что она недовольна. Сделав небольшой круг по сравнительно ровной площадке (вольт), я соскочил с лошади и поблагодарил за «удовольствие». Точно этот эпизод я не помню, но потом мне долго снилось, что лошадь после броска встала на дыбы, и я еле удержался. Она тут же понесла, не реагируя на повод; сон каждый раз кончался по-разному.
Что хотели увидеть погранцы, я так и не знаю.
Нам выделили наряд, и мы пошли по направлению к границе. Пока рядом был кто-то из офицеров, солдаты сдерживались, но как только мы остались одни, стали проявляться признаки их недовольства и даже злости на начальство – им отменили демобилизацию.
Проходили мимо красивейшего круглого озера, окруженного густым лесом. Геолог поинтересовался, где же лебеди, которые здесь жили в прошлом году. Застрелили их со зла, когда узнали про отмену дембеля, сказал сержант. «А как же патроны, ведь за каждый нужно отчитываться?» – спросил геолог. Смысл ответа был такой, что война все спишет и вообще они теперь могут делать, что хотят. «Хотите посмотреть границу?» – спросил сержант (мы были совсем рядом с ней). Мы согласились, и он нас провел через путанки[73], секретки и другие хитрости. Следовой полосы не помню (местность была сильно пересеченная). Вышли к нашему красному в зеленых полосах столбу. Автомат сержант закинул за спину, я зашел с другой стороны столба (как я думал, на финскую территорию) и оросил столб из-за границы. Финского столба я не видел (они стояли гораздо реже, чем наши). В следующий раз за «границу»[74] я попал через тридцать лет.
Как-то в лагерь приехал начальник партии проверять шурфы. Встретив нас с Димой, сказал, что подписывая ведомости на зарплату, с удивлением увидел, что Дима за прошлый месяц заработал больше, чем он[75].
Начальник отнесся к этому спокойно, просто удивился, что «интеллигенты» вкалывают как работяги. А вот для начальницы отряда это был повод к проявлению любви к нам. Наступили камеральные работы – предварительная обработка измеренных данных, привязка их к карте, исправление ошибок.
Мы с Димой надеялись в это время отдохнуть: все данные были у нас обработаны и приведены в порядок: три семестра совместных лабораторных работ на физмехе позволили нам, особенно не напрягаясь, выполнять их каждый день после маршрута. Для начальницы и девушек-геофизиков это была тяжелая работа, и она просто не представляла себя работающей, а нас отдыхающими. Она и придумала послать нас с лошадью в другой отряд (километров двадцать от нас) с седельной сумой образцов. Конюх, обслуживающий лошадь (в основном она возила продукты от дороги, по которой с трудом пробирался Студебеккер) идти отказался. Далеко и опасно. Возле озера проходила вторая линия обороны в 1941 г. Остались рвы, окопы, колючка и, может быть, мины. Дорогу нам указали приблизительно: у финнов была хорошо налаженная сеть коммуникаций, полностью уничтоженная войной, режимом погранзоны и отсутствием людей в ней.
«Вы же хорошо ходите по компасу, вот и вперед, напутствовала начальница». Карта уже давно не соответствовала местности. Как-то мы в отряд добрались. На следующий день нас задержали чуть ли не до обеда: не были готовы материалы. Обратно указали тропы между старыми разрушенными хуторами. После очередного хутора тропу мы потеряли – двадцать лет тут никто не ходил.
Уже наступали сумерки, а мы все не могли правильно сориентироваться и привязаться к карте. Вдруг лошадь, которую до этого приходилось понукать, оживилась и пошла бодрым шагом. Вскоре она вывела нас на место, которое можно было узнать на карте, и хотя, судя по ней, она шла «не так», мы решили ей довериться. Через час мы были в лагере. Никто, кроме конюха, о нас не беспокоился (для него лошадь имела большую ценность). Съели остатки ужина и узнали, что мы передислоцируемся на базу партии ближе к Алакуртти. Не хотелось бы думать, что начальница отряда заранее знала о перемещении.
Воспоминаний о короткой жизни на базе партии не осталось. Была какая-то свадьба еще одной нашей девушки-геофизика (Читы) с геологом партии. Из отряда званы были подруги. Работяги (включая студентов), принимавшие участие в подготовке торжества, получили разрешение выпить самостоятельно (в экспедиции действовал сухой закон). Меня обстановка на базе угнетала, и я воспользовался возможностью как раз в этот день съездить в Алакуртти с водилой Пашей в качестве грузчика. Обещали, что там будет несколько часов свободного времени. Желающих съездить, кроме кого-то страдающего зубами, не оказалось: туда два часа и обратно столько же, все равно скоро в Ленинград, чего в Алакуртти делать?
Трудно описать впечатление от поселковой цивилизации человека, проведшего два месяца в лесу. Прежде всего, меня удивили тактильные ощущения – кожа на пальцах настолько огрубела, что любые предметы чувствовались по-другому – материя футболки, например, которую я покупал взамен моей, почти истлевшей.
Никогда впоследствии не получал такого наслаждения и от бани (чистенькой, с кафелем и керамическим полом и продающейся здесь же за копейки настоящей мочалки – из мочалы). Столовая с забытыми запахами и вкусами (свежая капуста, малосольные огурцы, недавно испеченный хлеб, сливочное масло).
Кинофильм, на который я бы ни за что в Ленинграде не пошел, здесь смотрел до конца и с удовольствием.
Светоч культуры – библиотека с месячной давности журналами и недельной – газетами, из которых удалось узнать, что международная обстановка обострилась.
Это было видно в Алакуртти невооруженным взглядом: на конечном пункте железной дороги за 60 км от границы перемещалась мотопехота и техника.
На базе партии рассказов о моем пребывании в цивилизации хватило чуть ли не на два дня. Еще через пару дней мы выехали в Алакуртти, а оттуда – домой (кажется, приходилось отпрашиваться – нас ждал институт, а я еще хотел до этого провести хотя бы пару дней в Киеве).