Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 26)
Иногда мы менялись обязанностями. Это натолкнуло меня на мысль повысить нашу производительность, взяв второй радиометр и второй лом и проходить профили (нитки маршрута) параллельно, встречаясь при переходе на следующие профили. Так как мы имели доступ к радиометрам (помогали их ремонтировать), то собрать еще один из запасных деталей не представляло труда, так же как и обосновать необходимость иметь его на маршруте. На второй компас и лом разрешений не требовалось. Лом мы хранили чуть ли не в лодке, перевозившей нас на другой берег озера, где начинались (все дальше и дальше) наши маршруты. Проверив, что лес проходим, и можно идти одному, не теряя направления, мы двинулись по параллельным маршрутам. У меня возникли мелкие трудности – Дима по компасу ходил лучше меня, да и с радиометром, который приходилось передвигать на бок, бить дырки было несподручно. Придя в конец «нитки» (слава богу, она оканчивалась на просеке) я Диму не нашел. Подождав немного и удивившись, что его нет, пошел ему навстречу до конца его нитки и стал ждать. Наконец появился Дима, красный, вспотевший и возбужденный. «Дима, что случилось, медведя встретил?» «Нет, пока приспосабливался, как после битья дырки правильно держать прибор и не потерять из виду ориентиры, оступился и упал. Очки слетели. Найти их не мог. Оставил рюкзак и стал их искать. Без очков идти дальше не мог – местность пересеченная. Повезло – нашел, закатились в ямку. Больше один ходить не хочу – боюсь». Мы воссоединились. И вовремя.
Ходили слухи, что начальство не довольно точностью прохождения маршрутов и измерений и готовит проверки, но мы слухи проигнорировали.
Однажды в погожий денек мы кончали одну из ниток маршрута. Дима шел впереди, остановился и недоуменно спросил: «что там такое?». Подходя к нему, я еще успел увидеть две круглые подушки, которые прекратили возвратно-поступательное движение в вертикальной плоскости и быстро переместились в кусты, где стояла палатка. Задержавшись немного, мы пошли с Димой дальше, старательно делая шпуры и измеряя радиацию. Когда мы проходили мимо палатки, которую вроде не замечали, оттуда вылез старший геофизик в трусах; сказал, что они здесь загорают, поджидая нас для проверки правильности прохождения маршрута. По его мнению, мы от маршрута уклонились. Мы показали нашу кальку с карты и место, где мы сейчас находимся, совпадающее с хорошо заметным ориентиром – кривой сосной. Тут появилась из палатки полностью одетая начальница и нехотя, после возражений, согласилась с нами. То, что мы действительно нарушили – это время ожидаемого появления. Они думали, что мы ходим как пары с девушками.
Эпизод имел два следствия. Первое: убедившись, что мы ходим даже точнее, чем им хотелось бы, нам разрешили ходить «на выброски» – дальние маршруты на два-три дня, так как путь на маршрут и обратно занимал уже много времени. Второе следствие – «любовь» к нам начальницы мы ощутили позже.
На выброске, кроме прочего, мы должны были попробовать пройти болота, которые кому-то при беглом взгляде показались проходимыми.
Сначала и нам показалось, что по кочкам большое болото можно пройти. Мы прошли несколько ниток, опуская гильзу радиометра в податливую почву между кочками. Постепенно кочки становились неустойчивыми, а промежутки между ними превращались в топь.
Решили возвращаться, и пошли по обратной нитке. Впереди с разрывом на две кочки, шел Дима с компасом, сзади я с радиометром и с ломом, который Диме здесь был не нужен. Вдруг из-под Димы выскользнула кочка, и он провалился в болото. Сначала по пояс. Я снял радиометр, положил лом и поспешил на помощь. Дима, пытаясь залезть на кочку, перевернул ее и стал уходить глубже в трясину. Ближайшая к Диме кочка подо мной начала тонуть и я понял, что она не только двоих, но и меня не выдержит. Длины наших рук с предыдущей кочки не хватало, чтобы сцепить руки. Я вернулся за ломом и лег на кочку. Дима, пытаясь выбраться, погружался глубже. Я протянул ему лом, но и его не хватало, чтобы Дима смог дотянуться. Держа его практически за самый конец, мне с трудом удалось проткнуть край предыдущей кочки, и Дима смог дотянуться до лома. С помощью лома, из последних сил мной удерживаемого, с большим трудом и очень осторожно Дима выбрался на соседнюю кочку, а потом мы вернулись по уже пройденной нитке назад. В этот день мы больше не ходили.
На следующий день мы ходили уже по лесу и без приключений. Была жаркая погода и парило.
Собирался дождь, а может быть и гроза. Мы нашли высокую и раскидистую елку с большим слоем сухих иголок под ней. Развели костер и даже успели поужинать. Уже погромыхивало. Вдруг Дима сказал: давай перейдем под другую елку, что-то мне она не нравится: хоть под ней и хорошо, но она самая высокая здесь. Уговаривать остаться мне почему-то не хотелось, и мы перетащили шмотки под другую елку и вновь установили палатку. Ночью происходило что-то невообразимое. Гром громыхал непрерывно, как артиллерийская канонада, без задержек после молний. Молнии делали прозрачными стены палатки и освещали зловещий лес.
Утром нас встретила ясная погода – все сияло новизной, чувствовалась свежесть. Когда отошли от палатки, запахло гарью. Через опушку стояло наше предыдущее пристанище – огромная ель, вернее ее черный остов и тлели иголки под ней. Непонятно, как мы не видели ночью пламени, в котором она сгорела.
Песен у костра в лагере я не помню, но, в общем и целом атмосфера общения, несмотря на разнородность отряда, была скорее дружественная. В отличие от жестких туристских правил, здесь находилось время для рыбалки, для сбора ягод и грибов и «пляжа».
Однажды в редкое свободное время мы с Димой решили позагорать и сплавать на остров, мимо которого каждый день переправлялись на лодке на другой берег озера. До него было метров двести-триста. День был хороший, да и вода нагрелась до 15-16 градусов. В воде было холодно, но плыли мы довольно бодро. Выбравшись на остров, решили здесь обсохнуть, согреться, может быть позагорать, а уж потом плыть назад. Мы не учли одного. На озере гулял ветер. На нашем, восточном берегу, нас защищала от него довольно высокая терраса, и поэтому мы его не заметили. Выйдя из воды, и подставив себя лучам солнца, мы надеялись, по крайней мере, согреться. Не удалось. Ветер выдувал все тепло, а спрятаться на острове было негде. Поняв, что согреться не удастся, мы поплыли назад. Я стал замерзать, да и Диме, обладающему более «круглой» конституцией, пришлось неважно. Делали какие-то движения против возможной судороги, подбадривали друг друга. Пожалели, что не попросили с острова лодку. С воды все равно было не докричаться, да уже на берегу никого видно не было. Последние десятки метров я уже не плыл, а как-то рывками перемещался, иногда глотая холодную воду. Помню еще полуосознанное чувство, что Диму звать на помощь не надо – помочь вряд ли сможет, а утонем тогда оба.
С трудом выползая на берег, мы осознали, что вот так запросто можно утонуть вблизи от людей, которым и в голову не приходило, что нам нужна помощь.
После этого случая плавали мы преимущественно вдоль берега. Однажды одновременно с нами из воды вышел один из рабочих – бывший зэк. Вытирался он чем-то вроде майки. Дима не раздумывая, протянул ему полотенце, которым еще не начал вытираться, мы с Димой вытерлись моим. Меня как-то не то, чтобы удивил, но заставил задуматься этот, казалось бы, незначительный случай. Ничего против работяг я не имел, но после рассказов Игоря Меттера про тех, кто бывал в лагерях как раз в этих местах, старался держаться от них подальше. Срабатывала юношеская дихотомия – черное/белое. А Дима был способен различать оттенки.
Сначала нам даже нравилось, что мы совсем были отрезаны от внешнего мира. Потом его как-то стало не хватать. Узнав, что на базе партии есть неработающий приемник «Родина» я попросил Пашу его привезти. Просьбу поддержало начальство, и приемник доставили. Проверив с лампочкой и батарейкой контакты, я уже подозревал, что потек электролит (конденсатор большой емкости) и перед тем, как закрыть заднюю крышку, прикоснулся к проводу, ведущему к динамику. И вдруг из него раздался голос Котэ Махарадзе «… Калоев один против вратаря, бьет… вах, вратарь Макарычев своими огромными ручищами накрывает мяч». Этот голос из Тбилиси по всесоюзной радиостанции прорвался в далекую Карелию (Кольский). До конца матча, который выиграли киевляне (как уверял Котэ, прежде всего благодаря вратарю Олегу Макарову) я держал пальцами провод на клеммах динамика[71].
Провод припаял потом раскаленной на костре медной запчастью из запасов геофизика. Это был один из последних моих «подвигов» на ниве радиотехники. Слушать регулярно приемник времени не хватало, хотя тут не глушили ни Би-би-си, ни Голос Америки. Услышали мы и передачу с участием перебежчика, родом из Мончегорска. Отец его, подполковник медицинской службы, служил на аэродроме, где базировались наши стратегические бомбардировщики. Парню поступить в институт не удалось – был инвалидом пятой группы. Второй раз поступать не стал – решил уйти на Запад. Года два-три назад он работал в геологических партиях где-то на Кольском рядом с Финляндией.