Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 24)
Внешняя доброжелательность или невозмутимость преподавателя часто вводила в заблуждение студентов. Лекции по политэкономии социализма читал нам доцент Н., который всегда улыбался во время ответа студента на экзамене. Студент, даже не очень подготовленный, вдохновлялся и расслаблялся. Каково же было его удивление, когда Н., улыбаясь, говорил: «Спасибо, дальше не надо, Вы ничего не знаете, двойка».
Доцент Н. постоянно улыбался из-за нервного тика.
До этого у нас была передышка от издевательств кафедр общественных наук. Лекции по политэкономии капитализма читал нам доцент Серебряков (?), а семинары вела его ассистент М., молодая, интересная и живая женщина. Она говорила с нами «человеческим языком», старалась заинтересовать общенаучными и философскими понятиями, втягивала в дискуссии по поводу «основ».
Хотя после хрущевской оттепели уже наступили заморозки, в лекциях Серебрякова они не чувствовались. Говоря о неафишируемом «правиле физмеха»: «ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан», он так обосновывал необходимость знания политэкономии и философии будущими учеными и руководителями. «Вы должны понимать современную действительность и, с одной стороны, объяснять ее подчиненным, а с другой – противостоять агрессивной пропаганде и аргументировано возражать борцам за чистоту идей».
По поводу форм правления в разных странах он говорил, что существуют страны демократические, страны народной демократии (демократической демократии[65]), а у нас в стране, чтобы мы не заблуждались, диктатура. Диктатура трудящихся[66], а раньше была диктатура пролетариата; обе предназначались для всеобщего блага. То, что его «не заложили», объяснялось еще и неприятием физмеховцами внушаемых другими преподавателями марксистских и ленинских догм; он дочитал курс до конца и принимал у нас экзамены.
Следующий семестр читал политэкономию социализма доцент Н. Читал бодро, но смысла в излагаемом материале никто не улавливал, да его там и не было[67].
Спасла нас от фрустрации М., ассистент Серебрякова, ведущая семинары и на курсе политэкономии социализма. Она откровенно намекнула, чтобы смысла мы и не искали и не обращали особого внимания на замену прибавочного продукта прибавочной стоимостью и производительных сил производственными отношениями.
Мало ли какие обозначения можно ввести в уже решенное уравнение. И вообще, «богохульствовала» она, рассматривайте прибавочную стоимость как имеющую право на существование рабочую гипотезу, которую еще нужно доказать[68].
Но вы должны понимать то, что знал еще Евгений Онегин, ведь «он читал Адама Смита и был глубокий эконом, то есть умел судить о том, чем государство богатеет и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет».
Без стипендии
Хотя стипендия на физмехе была и не маленькая[69], ее все равно удивительным образом к концу месяца не хватало: «без необходимого прожить можно, а без лишнего – нельзя».
Общежитие стоило 3 рубля в месяц, абонемент на обед в комбинате-столовой 50 копеек, завтрак и ужин там же по 20-25 копеек, трамвай – 3 коп (в ценах 61 г).
Так что прожить на физмеховскую стипендию «в принципе» было можно, в отличие от стипендии в «женских» институтах, где она составляла 22-25 рублей.
Увеличенная стипендия на физмехе обосновывалась еще и тем, что подрабатывать на первых двух курсах было весьма проблематично – большой объем лабораторных работ и обязательных занятий под зачет требовали постоянного присутствия студента в институте, да и учебный материал, был не только объемным, но и сложным.
Потеря стипендии для тех, кто не имел поддержки из дома, на первых курсах вызывала трудности, которые преодолевали не все.
Нужно было зарабатывать. Возможностей для этого тогда у студентов, да еще без постоянной ленинградской прописки, было немного. Так как днем нужно было быть в институте, отпадали даже такие слабо оплачиваемые места как разноска почты (осуществлялась в основном по утрам и днем) и доставка телеграмм.
Самой доступной была ночная разгрузка вагонов на станции Кушелевка. Там нас использовали благодаря мобильности и надежности: бригаду удавалось собрать за 15-20 минут, еще 15 уходило на дорогу. Чаще всего нам доставались насыпные грузы: уголь, цемент, попадалось даже зерно. Больше всего платили за цемент – по 100 рублей старыми (10 рублей новыми), как за самую тяжелую и опасную работу. Респираторов не хватало, а теми, которые имелись в наличии, предпочитали не пользоваться – мешали работе. При разгрузке нос, уши и даже горло забивались цементной пылью. Смывать ее нужно было осторожно. Хорошо, если удавалось сразу воспользоваться душем на Кушелевке или в студгородке – в общежитии или в кочегарке. Нередко дожидались шести часов утра и шли в Батенинские бани.
Грузы в мешках давались гораздо легче, но и платили за них меньше, да и охотников их разгружать находилось больше. Иногда доставались ящики с овощами и фруктами. Платили за них немного, да и времени на разгрузку они требовали больше, чем грузы в мешках. Но заказчики из Овощторга ночью их разгружать не спешили – чем больше сгниет, тем больше можно списать, а днем им выделяли «бесплатную» бригаду из ленинградских служащих. Заготовка овощей на зиму контролировалась горкомом партии и график «выделений» соблюдался неукоснительно.
Существовала известная конкуренция среди бригадиров за выгодные грузы и справедливую оплату. Если бригадир «артачился», его лишали выгодных заказов или реже приглашали. Меня такая работа устраивала, но бригада распалась – кажется, бригадир-старшекурсник уехал на преддипломную практику.
Второй доступной работой была ночная развозка молока. Где-то к полуночи я приезжал на молокозавод и находил «свою» машину-молоковоз. Как правило, ее загружали проволочными ящиками со стеклянными бутылками с молоком, кефиром, ряженкой и даже сливками. В ящик входило 12 бутылок. Ящик с молоком весил около 10 кг. Выгрузка из машины столбика из четырех-пяти ящиков требовала сноровки: нужно было подцепить крюками нижний ящик и поставить столбик на землю. Даже в больших магазинах эстакады часто отсутствовали и выгружали мы молоко на асфальт, а затем сторож тащил их своим крюком в нужное место. Кое-где, где сторожили знакомые водиле женщины, мы помогали затаскивать ящики в подсобки.
Работа велась в режиме старт-стоп. После интенсивной разгрузки, пока мы ехали к следующему магазину, можно было передохнуть. Сначала я с любопытством наблюдал ночной город, заметно отличающийся от дневного, не только по местам, куда мы ехали и где разгружались, но и по людям, и даже архитектуре. Подсветки зданий тогда не существовало, и ночью Ленинград выглядел совсем по-другому. Приключения с «ночными людьми» тоже случались, но водила со мной ездил опытный и спокойно «разруливал» встречающиеся ситуации.
В соответствии с главным советским законом: «что охраняешь, то имеешь», напиться молока дозволялось «от пуза», но оно и другие молочные продукты быстро приелись. Сливки трогать запрещалось – их не хватало.
Привыкнув к ночному городу, я засыпал, как только садился в машину после разгрузки и просыпался, когда машина сдавала назад перед разгрузкой. Интервал между следующим магазином мог быть и двадцать минут и две минуты. Работал на развозке довольно долго.
В общежитии пользовалась популярностью работа подсобника на текстильной фабрике «Красный Маяк».
Там, по крайней мере, было тепло. В ночную смену работали в основном молодые и незамужние женщины. Они студентов жалели и позволяли им после двух-трех часов работы поспать. Но и себя они жалели и поэтому тоже хотели спать, но со студентами – где еще найдешь таких парней – не пьянь и не хамьё. Поэтому выспаться было проблемой. Завязывались разнообразной интенсивности отношения, что дополнительно отнимало еще и дневное время.
Этой работы, не знаю почему, я как-то избегал.
Позже появилась работа (дневная) по сбору металлолома. Руководил ею некий агент, ушлый мужичок пожилого возраста. Вместе с парой-тройкой студентов он объезжал примеченные места: какие-то развалины, стихийные свалки с бытовым металлоломом, брошенные стройки, заводские задворки, на которых ржавела никому не нужная техника. Если на улице валялась беспризорная труба, то подбирали и ее. Часа за два мы нагружали машину. Удивлялись, зачем он возит по утрам какого-то дядечку с портфелем на работу. В конце месяца дядечка привез нас на огороженную территорию авиаремонтного предприятия, открыл ключом калитку в сетчатом заборе и указал на авиационный мотор. Не помню, как его удалось поднять в машину, может быть, даже кран (за две поллитры) участвовал. После того, как его сгрузили в пункте приема, дядечка сказал, что вот, выполнили месячную норму по сбору цветных металлов и за это положена премия.
Во время этой работы тоже пришлось повидать всякое. Запомнился случай, когда мы что-то собирали на эстакаде какого-то уже не работающего предприятия. С нее были видны дворы завода «Самтрест». Дядечка позвал нас и сказал: «Смотрите, такое редко увидишь, совсем обнаглели, уже днем промышляют». На подъездных путях завода стояла серебристая цистерна с надписью «Самтрест». Из нее в баки двух новеньких Студебеккеров[70] заливалась некая жидкость. «Это марочный коньяк «Варцихе»» сказал он, а в запасной бак Студебеккера помещается по 150 литров коньяка. «Вряд ли спишут на усушку, скорее всего, дольют». Он был в курсе дела, работал там раньше.