Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 22)

В 1959 году Игнатовичем был задуман большой слет туристов-политехников на Кольском полуострове. После прохождения водных маршрутов его участники, сдавшие экзамены, получали звание младших инструкторов по туризму и право водить группы в местные походы, а руководители походов, опытные туристы-разрядники, также после экзаменов, звание инструктора спортивного туризма, дающее право водить более сложные походы. (Трудность назначения Валеры Дрознина руководителем нашего зимнего похода как раз и заключалась в том, что он не являлся инструктором).

Зазвали меня в поход какие-то не очень близкие приятели. Привлекло меня то, что поход был водным и возможность увидеть Кольский летом. Немаловажным было и то, что проезд и другие расходы оплачивались.

Группа уже совершала вылазки на один – три дня по Карельскому перешейку. Физмехи, кроме однокашника Лени Шейнкмана, в нее не входили, чему я по неопытности значения не придал. Руководителем была Кира Певзнер, брюнетка с голубыми глазами, пользующаяся популярностью в туристском сообществе, конфидент Игнатовича. Так как Кира водной квалификацией не обладала, ей поручили вести пеше-водный поход. В пешеходной части группе нужно было пройти между болотами и тайгой Кольского до притока реки Варзуги; в водной части сплавиться на плотах до села Варзуги.

Был конец июня и первая ночь (где-то возле Кан-далакши, в каком-то общежитии) запомнилась незаходящим солнцем. Некоторые не могли спать, так как занавески в комнате, если и были, то проникать солнцу в комнату особенно не мешали.

Шли мы сначала легко и весело, несмотря на то, что рюкзаки в начале похода были тяжелыми, мой весил больше 30 кг (непонятно почему, в более тяжелом зимнем походе он был легче).

Потом стали уставать, появились какие-то нестыковки в общении. В группе до этого сложилась свои отношения и иерархия, и появление нескольких новых членов как-то изменило баланс.

Лидером, естественно, была руководитель Кира. Она не любила отдавать не очень приятные для отдельных участников указания и для этого использовала завхоза (начпрода) Толика. Старые члены группы к этому привыкли, новые встретили этот порядок с недоумением – Толик был человеком не очень деликатным, да и малокультурным. Зато он всецело был предан Кире и ее указания трансформировал в приказы.

Помимо таежных красот северное лето предлагало нам свои дары – ягоды, грибы и даже хорошую погоду.

Но времени на сборы даров леса Кира не выделяла – она почему-то спешила, а может быть их и не любила. В группе был охотник (во всяком случае, Толик нес ружье) и пару рыбаков (думаю, они надеялись на дневки). Однажды, проходя по еловому лесу, мы увидели двух тетерок, сидящих на большой ели. При нашем подходе они даже не шевельнулись, а только обсудили по-птичьи наше появление. Толик зарядил ружье и выстрелил в тетерку, сидевшую повыше. Вместо того, чтобы упасть, она с громким кудахтаньем и хлопаньем крыльев поднялась над елкой… и села на нее вновь. Толик стоял ни жив, ни мертв – так промазать! Я попросил у него ружье, и он в какой-то в прострации протянул его мне. Последний раз из охотничьего ружья я стрелял десятилетним; кроме того, еще смутно помнил книжку Аксакова про ружейную охоту. Доведя целик до середины птицы, постарался плавно нажать курок. Тетерка упала под елку. Тащить ее пришлось мне. Привязал ее к рюкзаку и при ходьбе она била меня по ногам Дежурные в этот вечер были недовольны – им прибавилось работы. Думаю, ее не доварили – мясо было жестковатым, но бульон был очень вкусным.

Симпатий у Толи, как и у Киры, этот случай мне не прибавил – я как-то нарушил заведенный распорядок.

Толя разобрал ружье и спрятал его в рюкзак до лучших времен, увы, так и не наступивших.

Раздражение завхоза вызвало и мое дежурство по кухне, когда все хвалили манную кашу с черносливом.

Оказывается, масла нужно было класть меньше, а чернослив вообще «туда не шел». Как истинный начпрод, он считал, что продукты нужны для того, чтобы их экономить.

Погода испортилась, портилось и настроение группы: перевалив холмы, мы то и дело попадали в болота, которые приходилось обходить, чтобы возвратиться на проложенный маршрут. После очередного обхода я поинтересовался у Киры, учитывает ли она отклонение компаса (в Волчьих тундрах оно было около 11°). Оказалось, что она о нем не знает и знать не хочет; все это я, как заумный физмех, выдумываю – сколько лет ее водили по компасу – и все было в порядке. В таких случаях выдержка мне изменяет, но я не стал повторять слоган Игоря Долгинцева: «Щи лаптем хлебай и кашу, туп Степан с энергомаша». После очередного болота удалось уговорить Киру попробовать скорректировать путь и попытаться выйти к притоку Варзуги. Еще два дня и мы вышли к притоку. Но неизвестно к какому^К156. По берегу было не пройти и решили строить плоты здесь, хотя ни сухостоя, ни особенно подходящих деревьев возле реки не было.

Хотя ребят в группе было больше, пришлось нам нелегко: пилить ели, рубить сучья, а главное далеко таскать тяжелые сырые ели к воде. Надежда на скобарей, среди которых был и Толик, не оправдалась: скоб у нас не было, а топором, чтобы вырубить правильные пазы («ласточкины гнезда») в бревнах ни они, ни остальные не владели. При разбухании в воде поперечины, при условии, что они сухие, были бы достаточны для крепления плота. Пришлось поперечины привязывать к плоту сверху и снизу бревен, а потом связывать их между собой своего рода лыком (липы, увы, на Кольском не растут) и молодыми ветками (скорее всего березы).

Идея строить плоты без гвоздей и веревок в чистом виде не прошла, несколько гвоздей (их было мало) пришлось использовать. Пока строили, шел дождь, чему поначалу были рады, мошка и комары не так заедали. Кроме того, надеялись, что воды в речке прибавится. Построили два плота, и, отпихиваясь шестами, поплыли вниз по притоку. В его устье при впадении в Варзугу пришлось разбирать завалы. Погода улучшилась, и можно было лучше видеть реку, все шиверы и даже не пороги, а перекаты, которые в нормальный сезон были под водой. Дня три мы попеременно плыли и протаскивали плот через препятствия, которых при нормальной воде не было бы.

Казалось бы, с плотов можно было рыбачить. Раньше, во время дождика, рыба не клевала, а когда погода установилась, заядлые рыбаки готовы были вставать даже на рассвете и ловить, но не было желающих ее потом чистить и готовить. Все-таки щуку (большую) и хариусы (мелкие) мы попробовали. Против рыбалки была и Кира – это задерживало группу, а она очень беспокоилась о том, чтобы вовремя доложить об окончании похода.

Наконец при повороте и сужении спокойной Варзуги обозначились камни, непроходимые для наших плотов. Обносить их по берегу мы физически не могли, разбирать и сплачивать после порога уже не было времени, отведенного на маршрут. Разведка показала, что дальше, в нескольких километрах, видна тропа, идущая на юг. Плоты бросили, не разбирая, и пошли к селу Варзуга.

Дня через два мы до него дошли. Первое, что мы увидели, еще до входа в село, были большие ящики длиной около метра, на которых отчетливо читалась надпись: «сельдь кормовая ящиковая». Это значило, что для металлических банок она не предназначалась, а так и продавалась в ящиках – на корм свиньям. Название так меня впечатлило, что нашло отражение в названии книги первой.

На Варзуге сельдь рыбой не считалась, как и остальная рыба, включая горбушу, которая истощала себя до предела, добираясь до нерестилищ. Рыбой считалась семга. Сельдь ловил в море колхоз «Всходы коммунизма». Всходов нигде не было видно, они прятались на дне реки в виде сёмужных икринок. Когда всходы поднимались на плавники, они уходили в море и возвращались через несколько лет, чтобы оставить потомство.

Варзуга – старейшее (и долгое время крупнейшее[60])село поморов Кольского, о котором в 1419 году упоминалось в донесении о разграблении мурманами (норманами[61]) его православного скита.

В конце пятнадцатого века крестьянин Тимофей Ермолинич, а затем и другие дарили Соловецкому монастырю земли, лесá и ловища рыбы. Монастырь образовал там погосты и строил церкви. Первой была Николая Чудотворца, в наше время там был магазин – дверь прорубили прямо через алтарь. Церковь, как и все другие в Варзуге, включая знаменитую Успенскую (1674 г.), построенную без единого гвоздя на другом, правом берегу, была обезглавлена. Без гвоздей строили и Афанасьевскую церковь, в которой в наше время был клуб.

На берегах Варзуги стояли баньки с помостами, уходящими в реку. Баньки топились по-черному. С кем-то мы договорились и, после долгожданной горячей воды и парной, голяком с помостов ныряли в речку. Температурный контраст был значительный, но большинству нравилось. Девушки мылись чуть ли не на другом берегу и в воду с помостов не прыгали.

В Варзуге мы провели два дня, а могли застрять и подольше. Автобусы в Умбу тогда не ходили, а на пароход «Кола», заходивший в Кузомень не чаще раза в десять дней, нужно было добираться на лодках (дорах). Начинался шторм и вряд ли бы лодка пошла, если бы кому-то из местных, знакомых с капитаном, не нужно было срочно в Кандалакшу. Рюкзаки подняли на борт сеткой, а мы должны были карабкаться по шторм-трапу на пятиметровый борт «Колы» при сильной качке. Девушек, кажется, страховали веревкой, ребята лезли без нее. Посадка могла в любой момент прекратиться, поэтому на уговоры, что это не опасно, лодкой времени не было. Зато на большой, по сравнению с дорой, «Коле» девушки и часть ребят отдали дань стихии (шторм был около трех балов и старая «Кола» скрипела и стонала. Болтались мы в ней больше суток и прибыли в Кандалакшу в разобранном состоянии.