Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 81)
А мы еще помнили книжку Шелеста, где на первой же странице утверждалось, что Украина — самая богатая страна мира[69] и если бы… И сравнение украинских хат с русскими избами сразу же после пересечения на поезде Киев — Ленинград условной тогда границы, было далеко не в пользу России. Через год после отделения от России Украина задолжала ей 2,5 млрд. долларов за поставки энергоносителей. Кравчук занялся законотворчеством. Одним из первых его действий было заключение соглашения о возврате всех заключенных в Союзе украинцев на родину. Так как это совпало с амнистией местных осужденных, то в Киеве появилось много уголовного элемента. Они были заметны в транспорте, в магазинах. У меня была стычка на троллейбусной остановке возле института. Там какой то рослый малый забрал две скамейки и переставил их в скверик, для беседы со своей девушкой. Я заметил ему, что пожилым женщинам трудно стоять с сумками — троллейбусы тоже стали ходить нерегулярно. «Заткнись, фраер», — спокойно ответил он, — «а то ведь и пришить могу».
Второй случай произошел на Рулетке (площади Калинина), недавно переименованной в Площадь Независимости. Чуть ли не единственный раз мы оказались вместе с Ларисой Селецкой днем в центре (посещали какую — то комиссию), и я попросил ее посмотреть вместе со мной картину ученика Яблонской, которую второй день продавал этот постаревший и поддатый ученик. Проходя к маленькому базарчику, на котором продавались артобъекты, мы прошли мимо группы средних лет, ничем не примечательных людей и услышали: «Недовго залишилось отаким старим жидам с нашими дівчатами гуляти»! Думаю, нужен был наметанный глаз, чтобы во мне узнавать «отакого».
Рос бандитизм и разбой. Нашу соседку на Печерском спуске, судью по гражданським делам Гильду Леонидовну, уцелевшую в партизанах, убили молотком после того, как она открыла дверь после звонка. Брать в квартире было нечего — жила она честно. Через год разбой на улицах заметно уменьшился.
Вася работал в Мединституте, возвращался иногда поздно. Мы беспокоились, особенно Нина. Вася успокаивал: «Сейчас все будет тихо, власть в городе взяли настоящие бандиты, авторитеты, а они шума не любят».
В мае демонстраций уже не было, но как — то по привычке я забрел к кузине Рене на Саксаганского и узнал важные новости. Во — первых, Кравчук подписал указ и готовит закон о меньшинствах, в котором разрешается менять национальность. Он хотел сделать Украину мононациональной — по переписи украинцев было 71 %, к москалям относились все хуже, вот он и решил погнаться за двумя зайцями.
Годом раньше, на 50-летней годовщине Бабьего Яра, он, поддавшись движению души, извинился перед еврейским народом от имени украинского: «Я тогда нашел нужным извиниться за тех людей, украинцев, а такие были, которые участвовали в расстрелах,» [Рог17].
Вторая новость была тоже неожиданной. Консульство ФРГ начало прием заявок от евреев на эмиграцию.
Это решение было вызвано как внутренней политикой объединенной Германии, так и призывами левых партий спасать евреев. В прессе поднялась кампания в осуждение украинских националистов, которым разрешали развешивать во Львове плакаты: «Втопимо жидів у крові москалів!». В Киеве старались об этом не говорить, но в музее Булгакова после одного из майских юбилеев были украинско — израильские «посиделки» с негласным девизом: «проти москаля и жид — брат»[70].
Народное движение Рух, которое начинало с национализма с антисемитскими мотивами, эти мотивы уже заглушило. Не без влияния приглашенных с Запада дирижеров. С самими дирижерами мне встречаться не приходилось, но капельдинера или капельмейстера довелось один раз увидеть. Возле Консерватории возник первый палаточный городок студентов. Они требовали перемен, и прежде всего отставки Витольда Фокина, премьер — министра. Проходя мимо, пару раз я иногда с ними пытался заговаривать. Они несли какую — то невнятицу. Наконец, однажды, когда в очередной раз на мои вопросы, в частности, что они имеют именно против Фокина, они ответить не смогли и позвали «провiдника». Вышел заспанный небритый дядька в шинели, похожей на кавалерийскую, и на хорошем украинском с канадским акцентом объяснил, что все наверху — ставленники москалей, и их нужно убирать, как и сопротивляться тому, что они делают.
Плющ — преемник Кравчука на посту Председателя Верховной Рады славился своими афоризмами. Например, по поводу какого — то туго проходящего закона: «Вони хочуть впихнуть невпихуемоє». В каком — то интервью: «Я за життя стільки сала з’їв, що соромно свиням в очі дивитися». Родной язык, на котором он разговаривал и в Раде — суржик: «Включить там микрохвона у задньому проході!»
Анекдот, появившийся позже, харктеризует обстановку в Верховной Раде.
В Раду прибыла иностранная делегация парламентариев. Плющ размышляет, кому ж дать слово. Националистам — те скажут долой москалей, радикалам — те будут говорить о засилье евреев, социал — демократы во всем обвинят американцев. Дам — ка я слово зелёным, те будут о природе. Выступает представитель партии зеленых. «Що ж ми наробили з нашою природою?! Повирубали ліса, сплюндрували ріки. Ні тобі москаля на гиляці повісити, ні тобі жида в річці втопити!»
Сам Кравчук, которого мы в семье ласково звали попугаем, тоже славился своими высказываниями и немедленно возникавшими анекдотами, иногда былями про него. Например, когда его встречали в каком — то государстве с зонтом (шел дождь), он от зонта отказался, а на вопрос, как же он пройдет к встречающим, ответил: «А між краплинами, між крапельками».
На вопрос, правда ли, что у него есть шале в Швейцарии, ответил: «Та яке це шале — так, хатинка». На обвинение, что он принял в кейсе миллион долларов за какое — то решение, сказал: «Ото безграмотні люди, вони ніколи великих грошей не бачили, в кейс більше як 100 тисяч, і то с натугою, не влізе».
«Україна має соромитись того Президента, того Голову Верховної Ради i тiєi Ради, що вони вибрали». Это он говорил про других, но попал, может быть, и в себя.
Самый знаменитый его афоризм: «Маємо те, що маємо» можно отливать в бронзе.
Юля быстро подала документы в консульство, Рена тоже собиралась. Но она стала риэлтором, стала зарабатывать приличные деньги и ехать не очень хотела. Я ее спросил, а почему не в Израиль, где уже был ее любимый двоюродный брат (по отцу). Она ответила — климат не подходит. Да и что я там буду делать — я здесь одна такая, а в Израиле все такие. Она, видимо, имела в виду свою активность и категоричность в суждениях. Не хотела и ее мама — тетя Рая. Тетя Рая тут же взяла меня в оборот: «Приди с Димой, помоги повесить персидский ковер». Я удивился — у вас же два мужика в доме — два зятя — мужья дочки и внучки. «Я у них не хочу одалживаться». — «Ну, с мужем Рены Нимой я еще понимаю, давно живете вместе, многое было (в том числе ездила его возвращать домой из Казани), но с Сашей — то, мужем внучки Юли — у него — то какие недостатки? Спокойный, вежливый, слова лишнего не скажет». Она задумалась на минутку и произнесла решительно: «А что, я не могу его просто так ненавидеть»? Думаю, что она переоценила силу своих чувств.
Ковер мы с Димой повесили. Через некоторое время Дима с Нимой встретились на курсах автовождения. Машины они покупать не собирались. Они собирались ехать, но с правами.
Проводы Оли. Нина, Боря? Илья, Оля, Абрам С. Айзенберг
То, что нужно принимать трудное решение и уезжать, впервые сказала мне Оля в 1989 году. Тогда я задал дурацкий вопрос: а если Юля вырастет и захочет остаться здесь? Оля сказала, что главным образом для и из — за Юли они и уезжают. Тогда я для себя и своей семьи такой возможности не видел. Во — первых, из — за невозможности для меня куда — нибудь уехать (сотрудник 13 отдела Аркадий Айнварг сидел 11 лет в отказе, в результате лишился профессии и семьи, уехавшей в Израиль), во — вторых, из — за паспортных данных (родители в 16 лет настояли на записи в паспорте русский, что не сняло для меня ограничений, но, наверное, ослабило их). Как известно, бьют не по паспорту, а по роже. И если даже рожа не вызывает подозрений, то сведения о ней через отдел кадров или режим до общественности доходят.
В 1992 году, после закона о меньшинствах, такие возможности появились.
А Оля с Юлей улетели 9 января 1991 года, и попали почти сразу под бывшие советские Р-17, а ныне иракские ракеты «Скад» Саддама Хусейна. Началась война в Персидском заливе, в которой Израиль не участвовал, но был первым «получателем» «Скадов». Ракеты до Оли с Юлей, слава богу, не долетели, но период на адаптацию сократили.
Теперь и нам можно было думать кто, куда и когда.
На работе фонда зарплаты не хватало. Стали сокращать должности. Еще до этого на НТС отдела кто — то из старших научных сотрудников (типа Дендеберы) прилюдно пожаловался Алещенко, что снс скоро будут получать меньше рабочих 3 разряда и нужно прибавить им зарплату. Алещенко взорвался. «После того, как не стало Союза, вы мне и на … не нужны. Для заказывающих и контролирующих организаций Москвы и Ленинграда (Пушкина) нужны были научные доказательства правильности выбранных технических решений. А теперь в незалежной я могу оставшимся здесь и на ЧФ двоечникам и сам доказать абсолютно все. Так что сидите и не рыпайтесь». Текст был, с учетом присутствия женщин, помягче, но смысл я передаю точно.