Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 83)

«Таран» закрыли. Еще в прошлом году Слива начал работу «АУЛ — ГАЗ» по созданию автоматического «крота» для диагностики газопроводов. Начиналась она еще при Черномырдине, как главе Мингазпрома. Но деньги из Москвы кончились. В Укргазпроме нам заявили: «Так, газопровiд наш, але газ москальский. Хай вони и платять». Для продолжения работы нашли какой — то паллиатив для оплаты.

До этого мы искали контрагентов и соисполнителей. Побывали в Институте электросварки Патона. Ознакомились с акустическими методами обнаружения трещин. Когда мы уходили, нам дали проспекты и какие — то проекты для заключения договоров. Рабочее время заканчивалось и я, взяв материалы, поехал домой, а Слива на работу. Через час раздался его звонок. «Мы прихватили с собой какие — то их материалы, сейчас за ними приедут». Я заглянул в «материалы». Это был Договор о создании Малого предприятия. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что его учреждают директор и главный инженер Дрогобычского нефтеперерабатывающего завода, и в число учредителей и собственников входит Патон. Доля его собственности составляла что — то около 15 %. Чем — то около 5 % владел начальник того отдела, где мы были. В Договоре были пункты о распределении доходов МП, но их прочитать я не успел, в дверь позвонили, и я вынес двум дюжим молодцам полувоенно — полубандитского вида Договор. Они посмотрели только на обложку и количество листов и ушли. У Патона материальных трудностей не предвиделось. В отличие от нас.

Наше МП почти сразу осталось не у дел. Основные заказчики, находящиеся в России, теперь были отрезаны от нас. Юбки, которые скроила и сшивала потом по подготовленным заготовкам Лариса, в магазинах брать перестали. Кроме прочего, они были без подкладки. Девушки из банка, в котором находился наш счет, попросили продать материал. Я по неопытности поддался и продал. Одна из них обнаружила на краю материала россыпь микроскопических дырочек. Вернула материал, кто — то вернул и юбку. Пришлось извиняться перед Ларисой. Второй составляющей было нежелание тех, кому вроде бы нужны были деньги резать сукно. Оно было высокого качества, тонкое, но очень плотное. Лаборантки из 11 отдела института сначала с энтузиазмом принялись за работу, но после двух — трех юбок отказывались — тяжело! Т. е. деньги хотели получать все, но не за тяжелую (хотя и женскую) работу.

Сукно осталось у Ларисы, и она сшила из него отличные костюмы своей сватье (маме зятя).

У меня была попытка зарабатывать наукой. Я подал заявку (использование пространственных матриц для представления и обработки сигналов) в фонд перспективных исследований на конкурс работ (м. б. связанный с Соросом) и выиграл довольно крупный грант. Более того, мне его тут же выплатили, заставив открыть счет в банке. Я собирался купить персональный компьютер и МАТЛАБ и, может быть, уйти с фирмы. Но по инерции этого не делал, работал по вечерам дома.

Кроме «АУЛ-ГАЗ», в 133 секторе стали разрабатывать ГАС для «Ракет» и «Метеоров», суден на подводных крыльях. Они курсировали по Днепру и Десне в Чернигов, Канев и другие города. Им очень мешали лодки, особенно в темное время или туман. Занимался ею Виталий Тертышный, вернувшийся в 13 отдел после фиаско с «Камертоном» [60лет].

Появились ТЗ на непонятные по началу вещи. Оказалось, что это ГАС миноискания и акустические системы наведения мин и мино — торпед. Когда я узнал, что они разрабатываются для того, чтобы снять чужие (советско — российские) мины возле Севастополя и поставить свои, украинские, чтобы запереть пока еще российский Черноморский флот в Севастополе, мне это не понравилось. От работы я старался отстраниться, хотя члены моей группы, Крамаренко и Прокофьева, в работу включились.

Секретный портфель я сдал и больше его не брал. Но при этом читал в библиотеке закрытые материалы по перечню американских университетов, которые занимаются программами US Navy.

Еще больше, несмотря на весьма низкий уровень организаторов и возможных заказчиков работ, насторожило меня довольно странное совещание. Организатором было Минобороны Украины, руководство ВВС и ракетными войсками. Я не помню, каким образом я туда попал. Речь шла о кодировке и перекодировке систем управления ракетами. Участвовали представители Института математики, в частности Королюк и его люди, Института Кибернетики, Арсенала и военные. Какой — то шустрый подполковник докладывал о наследстве, доставшимся от Союза, например, 43‑й ракетной армии под Николаевом. Украина доступа к кодам не имела. Кнопки на пусковых установках баллистических ракет они могли нажимать, но куда ракеты полетят, не знали. Подполковник предложил начать работы по раскодированию и перекодированию систем управления. Началось обсуждение. Говорили довольно много и не по делу. Во время выступления очередного полковника о своих подходах, я спросил, использовал ли он китайскую теорему кодирования. Он в ответ спросил, а что это такое.

Наиболее трезво и взвешенно выступал В. С. Королюк. Ни Я. Е. Айзенберга, ни И. Н. Коваленко на совещании не было.

В перерыве я объяснил полковнику теорему и спросил, для чего это все нужно. Он ответил: «Ну, как, сейчас ракеты могут лететь только в Америку, а мы хотим, чтобы могли и на Москву».

Нет, такими работами я заниматься не хотел. И работать с двоечниками, по выражению Алещенко, тоже.

10 января 1994 года Украина отказалась от ядерного оружия. Кравчуку национал — социалисты не простили этого до сих пор. Он объяснял: «Мы, (Украина) с ядерным оружием, не имея этих систем управления, испытания, производства, были бы похожи на обезьяну, которая держит в руках гранату и зажала ее чеку… Ей сказали не отпускать, она держит. А потом ей надоело, и она отпустила. Взрыв!»

Теперь во всем, что было плохого, виноваты были москали. Однажды Оля Глазова, высокорослая и хорошо сложенная девушка, русоволосая, с яркими синими глазами, образец для моделей Кустодиева, стояла с утра где — то на Подоле за сахаром (его уже выдавали только по киевским паспортам).

Очередь (женщины) говорили: «От, москали, даже сахару теперь нема!». Оля спросила, а почему вы думаете, что это москали виноваты? На нее ополчились: это все знают, а ты сама — то кто — видно, что москалька! Напряжение возрастало. Оля, коренная киевлянка из русских дворян, не хотела терять очередь и нашла выход. «Еврейка я!» — огорошила Оля очередь. Все смолкли. Опять все валить на евреев уже не выходило. Им уже завидовали: «ишь, устроились, чуть что — и уезжают».

С продуктами стало еще хуже. «Софочка, сегодня утром я понял, что наш холодильник таки женского рода! — А шо такое? — Шо такое? Яиц нет!».

В конце года одна из колядок заканчивалась так: «Яйца видим только в бане, с Новым годом, киевляне!»

Тут меня настиг еще один удар — отменили мой грант и потребовали вернуть деньги — якобы у них произошла какая — то ошибка. Позже узнал, что кому — то, очень нужному из сотрудников по основной работе заместителя председателя Фонда грант не достался, и он стал искать, у кого бы его отобрать. Узнал, что за мной никто не стоит (только МП «РОКАР») и решил, что я подходящая кандидатура. Деньги стремительно падали в цене (покупательной способности) я бы выиграл довольно много, если бы, например, тогда купил компьютер и Матлаб. Но я не стал сопротивляться. Перспектив на Украине я больше не видел.

В начале 1993 года мы с Ниной получили вызов из Германии. Детям вызов пока не пришел.

На Васю наступала украинская армия. Но тут открылась молодежная программа для несовершеннолетних (Васе не было 18). Полгода назад, еще во время бесед и молодежного лагеря, нас принимала миниатюрная, но энергичная женщина немного моложе нас. Она рассказывала о возможностях программы приема в Израиле. Когда я попытался из возможных альтернатив выбрать, как мне казалось, оптимальную, а Вася относился к этому как — то индифферентно, дама выдала: «Дайте ребёнку жить»! Нина не смогла сдержать смеха и при случае напоминала мне об этой ремарке.

Теперь ему предстояло жить, в другой стране, с другим языком, в другой среде.

Улетал Вася в начале апреля 1993. В аэропорту Борисполя еще лежал снег. Васе устроили веселые проводы: приехали одноклассники и все вместе веселились до самого отлета.

Семья Димы Лехциера, давно начавшая процедуру оформления в Штаты, несколько задержалась. В мае Лариса привезла в Киев родителей и все вместе они поехали в Москву в консульство за разрешением. У Димы там возникли проблемы. На первый же вопрос — к кому едете — он ответил, что к дочери. «У вас там нет дочери» — возразила консульша. Дима смутился: «Я всегда Машу считал своей дочерью и воспитывал ее как дочь». Он так искренне все это произнес, что консульша ему поверила и прониклась сочувствием. А положение было серьезным. Вадим Соломонович Лехциер, украинец, вывозил в Америку к нееврейской (по Галахе) дочке русскую жену, ее родителей и детей. Еще хуже было в Америке, когда в еврейской общине, оплачивающей перелет и последующее размещение (небезвозвратно), ознакомились с Диминой анкетой. Кроме приведенных выше данных, в графе религия стояло: «православный». Они наотрез отказались принимать такую семью. Муж Маши Виталик проделал огромную работу, вплоть до обращения в суд за нарушение Конституции. Община сдалась. Консульша тоже. Я помню этот момент, так как в мае мы с кем — то везли Диминого тестя в инвалидной коляске (он был парализован) по тротуарам улиц Саксаганского и Коминтерна на вокзал. Подготовка к перелету заняла у Димы много времени. Среди прочего, они оставляли на улице Владимирской большую, дореволюционной постройки четырехкомнатную квартиру с высокими потолками и двумя входами. После того, как узнали, что они уезжают, никаких действий с квартирой не разрешали, да и дом поставили на капремонт. Улетели они только в августе.