Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 79)

В перестройку объявился его кореш по армейской службе, занявший в Москве высокий пост в научно — технической иерархии. Узнав, сколько у Вити изобретений, он сказал, что нужно делать диссертации — время такое. Кандидатскую Витя защитил без проблем на Ученом Совете «Арсенала», а с докторской возникли некоторые проблемы. Нашлись оппоненты, которые говорили, что хотя изобретения и считаются научными трудами, но все же не наука. Так как кандидатская была оформлена как нормальная работа, то докторскую можно было сделать в виде доклада. Кореш работу продавил, и Витя получил доктора.

Но все это случилось уже после свадьбы. А на свадьбе Витя Канченко был и тамадой и свадебным генералом. Свадьба прошла хорошо и без эксцессов. Веселье обеспечивали Танины подруги. Одна из них, подружка невесты на свадьбе Лада, весь вечер целовалась с Васей. Мы это мельком увидели уже в конце. Вася был в моем «итальянском» костюме [Рог15] и выглядел импозантно. Наконец, кто — то сказал Ладе, что Васе 15 лет и вообще… Лада не знала, куда деться, а Вася был невозмутим.

Второй день праздновали не у нас, а в квартире Канченко на массиве, а он приехал к нам. Именно он способствовал быстрому сближению Тани с Димой. Конечно, он хотел устроить ее будущее. Как именно, выяснилось теперь. Выйдя покурить на наш балкон, с которого была видна башня на Доме профсоюзов и кусок Рулетки (площади будущего Майдана), он сказал нам с Ниной: «А теперь нужно подумать, как отправить детей за кордон». Вот оказывается, кроме прочего, для чего был нужен Дима. Витя, оказывается, отслеживал даже мои рассказы на фирме о Диминой невесте, и что дедушка у нее вроде генерал. Он спросил у меня, какое это имело значение для нас с Ниной в оценке невесты. Я ответил — никакого.

Итак, первый раз прозвучало: туда!

Ситуация в Союзе, на Украине и в Киеве ухудшалась с каждым днем.

Нужно сказать, что мало кто предвидел «самую большую катастрофу ХХ века». Еще в период глубокого застоя, после того, как Диму не приняли в Военно — Морское Политическое училище из — за моего отчества, я решил, что детей нужно избавить от тех барьеров, которые мне пришлось преодолевать всю жизнь.

Помог случай. При замене паспортов наша старая и опытная паспортистка ошиблась и вернула нам среди других мой паспорт с ФИО Рогозовский Олег Александрович. Я возмутился — что это такое? После недолгого замешательства и извинений она сказала: «А что, у Вас детей нет? Вы — то прожили с таким отчеством сорок пять лет, а дети тоже будут мучиться? Я Вам оформлю все документы на перемену отчества, Вам нужно только подписать стандартное заявление, которое я Вам принесу». Я подумал и согласился, вспомнив Димино военно — морское политическое училище.

Получив данные о перемене отчества, отдел кадров издал приказ по институту. «Отныне имя рек именовать…». Кава вызвал меня, дал ознакомиться с приказом и отпустил какое — то язвительное замечание.

Режим смягчался, и про дедушек нужно было писать только при назначении на высокие посты, а не при поступлении в киевские вузы, как пришлось мне при поступлении в Физтех.

По этому поводу позже состоялся у нас разговор с Ильей, моим будущим зятем. Он сказал, что в условиях тотальной ассимиляции важно сохранять еврейскую идентичность. Я ответил, что это можно делать и другим путем, если ее хотят иметь, а действительность такова, что нужно жить по «их» правилам. «Их» вскоре не стало, и правила начали изменяться. Но об этом в следующей главе.

Дипломированным инженером Дима проработал недолго, успев получить травму спины при подъеме образца (плиты) высоколегированной стали толщиной около 120 мм со сварочным швом.

Его назначили (кооптировали, а не избрали) освобожденным секретарем комитета комсомола Института Патона, имевшего статус райкома. В советское время это было хорошее начало для карьеры «хорошего парня», которым мог бы стать Дима, если бы советская власть через год не скончалась. А так, передавая ему просторный кабинет, приемную с секретаршей, помещения на балансе комсомола института, уходящий секретарь усмехался. Он уезжал в Лондонскую школу экономики, награду, которую он выпросил у Патона.

Статусные комсомольцы, составлявшие рекрутируемый резерв КГБ, были хорошо информированы, и, не связанные присягой, никаких иллюзий не питали. Как раз в это время и началось восхождение многих из них через кооперативы и малые предприятия к своим миллиардам. Но Дима к ним не принадлежал. Он еще доверял всяким лозунгам типа «Партия, дай порулить». Он был золотом написанн на значке делегата пленума горкома комсомола. Отказался сдать в аренду малому предприятию бывших комсомольцев Патона помещения, состоящие на балансе комитета. И потерял не только деньги, но и возможность вступить в него.

Хотя Вася с детства был сбалансированной личностью, в переходном возрасте и у него были проблемы.

Проблемы были и в стране и в семье. На работе меня уже давно Алещенко лишал одной пружины за другой, и я потерял прежний драйв. Не мог себя найти и занимался, помимо основных обязанностей, всякими хобби, среди них такой дисциплиной, как межличностные отношения (т. н. «соционика»). Нина почувствовала, что я уже не тот, и мне показалось, что она стала думать, что может во многом обойтись без меня. Проявлением этого стало ее самостоятельное путешествие на Кавказ.

Вася тоже искал себя. Когда я его спросил, в какую сторону он хотел бы развиваться в смысле профессии, он сказал, что выберет скорее мамину, чем мою. Он с интересом посещал какую — то секцию биологического направления во Дворце Пионеров, получил грамоту за конкурс практических работ. Домой приносил всякую живность, сначала это был хомячок, потом лабораторные крысы, которых он носил за пазухой. Нина их пугалась, но терпела, я относился к ним спокойно. Позже он принес какого — то грязно — белого, уже довольно большого котенка с кривым глазом, который гадил где и когда хотел. Обучаться он не хотел. Я сказал, что не хочу его терпеть в доме, что вызвало у Васи даже не протесты, а подавляемое недовольство. Нина его поддержала — я веду себя не толерантно. Было это после смерти мамы и моего отпуска, проведенного в Джубге. Ах, вам котенок важнее, чем я, ну тогда поживите без меня, сказал я и ушел из дома. К друзьям из группы, с которой я ездил в Польшу, а потом в Джубгу.

Васе объяснил, что хочу без помех поработать над докторской, но внутренне я знал, а он догадывался, что это скорее повод, а не причина. Дома меня не было чуть больше месяца. Деньги домой я приносил. Нина просила меня вернуться и нашла аргументы, которые меня убедили. К 7 ноября 1989 года я вернулся.

Отношения наладились. Кота сразу же после моего ухода выставили. В феврале — марте 1990 года мы с Ниной поехали в дом отдыха «Украина» союзного ЦК в Гантиади. До этого мы приехали в Красную Поляну, жили там в бывшей даче Гречко (прекрасный бассейн с видом на горы) и катались с горы на бугельном подъемнике. Собственно, катался я, Нину пробовал учить, но не вышло — при втором подъеме на гору ей неправильно зацепили бугель, она упала, ушиблась и больше учиться не захотела.

В Гантиади Нина проходила все доступные бальнеологические процедуры и получала от этого удовольствие. По утрам мы бегали босиком по снегу — закалка, полученная мной и Олей в йоговской группе здоровья. В Домбай съездить не удалось — был снегопад.

Когда мы вернулись, увидели, что Вася сильно похудел. Какой — то запас еды и деньги на нее мы Васе оставляли. Дима уже дома практически не жил — много времени проводил с Таней или у нее.

С Васей происходило что — то непонятное. Незадолго до этого скоропостижно скончался его приятель, сосед по дому на Красноармейской, учившийся в параллельном классе. Говорили разное, в том числе, что надышался клеем. Вася если ел, то очень мало, находился в депрессии. Нашли хорошего врача, практикующего невролога — психиатра. Он посоветовал клинику, в которой Вася пробыл месяца полтора. Вышел оттуда с хорошим трендом на поправку. Мы с ним стали бегать по утрам на Владимирскую горку. Помню, что сначала ему было тяжело, но он терпел, потом бежал уже вровень со мной. Все вроде прошло, но у нас с Ниной еще долго оставалось беспокойство при любых Васиных не частых недомоганиях.

На Диминой свадьбе Вася проявил себя первым парнем на деревне — со стороны жениха друзей не было, кроме «дружки» и свидетеля Степы.

Удивил Вася нас и на выпускном вечере в 1992 году. Их команда закатила на сцене театрализованное представление с песнями, танцами и сопровождением под гитару. (Может быть, гитарное сопровождение было под фонограмму, но мы тогда этого и не заметили).

Школа у них с Димой была английской, но если на Диме это следов не оставило, то у Васи проявились способности к языкам, и не только к английскому. Английский они учили в маленьких группах (класс был разделен на три или четыре группы), учителя были уже современными женщинами, и ребята наизусть выучили песни Битлз и разбирали их не только по грамматике и смыслу, но и выясняли значения идиом.

Нашим соседом на Красноармейской был молодой и продвинутый (член парткома) преподаватель Института Иностранных языков. Он сказал, что самым перспективным в Институте сейчас является испанское отделения, а для него хорошо бы знать немецкий язык, и если не сдавать его, то хотя бы иметь сертификат курсов. И Вася пошел на Госкурсы, благо они были по соседству. Потом он их бросил и сказал, что хочет поступать в мединститут. «Почему»? — «А потому, что врач профессия надежная и нужная, и всегда можно заработать»! От Васи я такого не ожидал. Против медицины я ничего не имел, но мотив… Я «выпал в осадок» и прервал с ним всякие беседы на темы поступления. Все — таки сердце не камень, и я попросил Диму Лехциера позаниматься с ним по физике. Дима плату брать отказался. Забегая вперед, скажу, что в качестве презента я подарил ему Библию бельгийского издания, распространяемую Филаретом, киевским митрополитом (бывшего претендента номер один на патриаршую должность, поддерживаемого КГБ). На получение Библии нужно было получить его личное благословение, а перед этим заплатить то ли 40, то ли 80 рублей. Благословение я получил, он пожал мне руку и поставил свой автограф на экземпляре, вроде как ее автор. В последний момент он одарил меня взглядом, похожим на взгляд Глушкова при вручении диплома к. т. н. (Глава 1976 г.). Украина получила от Бельгии несколько тысяч экземпляров. Бесплатно и для бесплатного распространения. Но Филарету лично нужны были деньги.