Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 78)
Через день Саша Москаленко меня «утешил» — он сказал, что от меня мало что зависело. И, в очередной раз сыграв волхва, объявил, что докторскую я защищать не смогу, по крайней мере, до защиты и утверждения диссертации шефа, но скорее всего и дольше. Как я понял, после срочной передачи «разведданных» Кати Пасечной и выяснения, что же было у Глазьева, О. М. обеспокоился. А когда увидел плакаты — и поинтересовался еще до моего выступления некоторыми деталями, подумал, что я готов вот — вот защищаться, и именно в Институте Кибернетики. Оказывается, он тоже там хотел защищаться — недаром же он кормил их 30 лет. И могли возникнуть ненужные сравнения. Например, ЦВС «Тарана» на сигнальных процессорах TMS c 1 млрд оп/сек, занимающая меньше стойки, и 40 цифровых стоек «Звезды» с общим быстродействием 100 млн. оп/сек. Ну да, «Звезда» строилась на элементах и ЦВТ 1973 года и прошло уже больше пятнадцати лет, но диссертация — то была не по истории техники…
Я понял, что, может быть, защищаться он будет не скоро. Чтобы описать все его достижения и «Звезду» в форме диссертации, нужен был опытный человек или группа людей. Дело в том, что Алещенко уже использовал право представления диссертации в виде доклада на кандидатской и, согласно инструкции ВАК, должен был теперь защищать полноценную диссертацию.
Гаткина, основного исполнителя текста диссертации, уже не было. Его отношение к Алещенко менялось со временем, и тренд положительным не был. Несмотря на наши с ним достаточно острые научно — технические разногласия, в человеческом плане отношения поддерживались. Например, он ценил мои политинформации, особенно о начале Отечественной Войны.
На отраслевой конференции по средствам ЦВТ (1983 год) мы сидели рядом. Он пожаловался, что вот, мало того, что он пишет текст, так еще и выступать с докладом от имени Алещенко должен он: тот не успел достаточно подготовиться и боялся «сесть» на вопросах. «И вот, я должен выступать вместо этого…»
В другой раз, на каком — то отраслевом совещании, он чуть ли не восхищением сказал: «Вот ведь, знаю, что он почти ничего не понимает в том, что говорит, но как излагает!» Но у нас в институте он красной линии в отношениях с начальством не пересекал — ему сразу объяснили, что это его последняя станция и больше он нигде работать не будет. Правда, однажды он показал характер. Когда готовились списки награждаемых за «Звезду М1», Гаткин был номинирован на орден, скорее всего «Дружбы народов» («еврейский» орден, раньше его получил Барах). Бурау и особенно Сизов были против. Гаткина опустили до медали «За трудовую доблесть». Он послал всех, отказался от наград. Наградить бы его все равно не успели — он умер раньше.
Итак, я думал, что защита Алещенко может быть не скоро, а моя и вовсе неизвестно когда.
Я ошибался. У Алещенко все было готово. Про его защиту в ИК я узнал недели за две, хотя все держалось в секрете вплоть до утверждения. В Ученом Совете Кибернетики не все были его доброжелателями. Как — то в компании с одним молодым членом Совета за кофе с коньяком, скорее в шутку, обсуждался вопрос — как бы его поддеть. Я сказал, что самым радикальным способом является просьба показать на доске, как в двоичной ЦВС «Звезда» выполняется умножение два на два. Посмеялись, но заметили, что после того, как он этого сделать не сумеет, его могут завалить. А кому это надо? На защите я не был, но вопросов там было немного. Тем более, что, оказывается, он представил и защищал доклад, а не диссертацию. Это тоже была давно задуманная комбинация с В. Костюком, зам. министра высшего образования Украины и членом Президиума ВАК. В обмен на обход правил ВАК, следующим, после его утверждения, и там же, должен был защищаться Игорь Горбань — зятек Костюка. О защите Горбаня вообще никто не знал. Все прошло как по нотам. Через три месяца после защиты, в сентябре 1990 года, Президиум ВАК присвоил Алещенко О. М. степень доктора наук. По цифровой вычислительной технике. Через год степень получил Игорь.
Вообще в эти годы для многих открылись окна возможностей для защиты докторских. Немало моих институтских друзей в Ленинграде воспользовались этим и тоже защитились.
Я же, после отказа мне в докторантуре, над диссертацией работать практически перестал:
Еще один инцидент с Алещенко, произошедший позже, сделал защиту, и не только ее, невозможной.
Но работа оставалась, мы уже изготавливали приборы по «Тарану». И я продолжал работать над многомерными матрицами. Расширял их алгебру. Писал алгоритмы, реализация которых приводила к новой архитектуре ЦВТ для обработки сигналов и снижала вычислительные затраты. Контактировал с Институтом Математики (Дрозд и Овсиенко) и Институтом Кибернетики (Иванов, позже Задирака). Мне выделили аспиранта, и мы доказали теорему о существовании и единственности обратных корреляционных многомерных матриц. Получил, по настоянию охраны, замечание «за вынос многомерных матриц с территории предприятия». (Книгу Соколова о многомерных матрицах).
Аспирант уехал на стажировку в Канаду (с концами), и я уже один устанавливал правила для различных видов умножений и сверток матриц [Rog95].
Гарик Губерман написал и об этом:
Родные и друзья III
Дима учился на очном отделении два года. В конце второго курса он два раза завалил сопромат. Пришлось искать контакты. Нашел доцента, которая согласилась принимать у Димы экзамен третий раз. Помог книжный домик, который я организовал в группе, вместо почившего чайного. Мы вскладчину выписывали журналы («Иностранку», «Знамя», «Дружбу народов»). Как раз в «Дружбе народов» печатались «Дети Арбата» с продолжениями. А доцент, еще не старая женщина, и особенно ее мама, были заинтересованными читателями этой эпопеи. В киосках или библиотеке достать их было невозможно. А у «меня с собой было», и она согласилась принимать у Димы экзамен. Экзамен она принимала в какой — то аудитории, похожей на школьный класс, где — то на улице Ветрова. Дима сел в дальнем углу, а мы устроились за столом на подиуме и вели светскую беседу. Естественно, я поинтересовался, что, где, когда она заканчивала. Нашли общих знакомых, а когда она узнала, что я заканчивал кафедру Лурье и назвал фамилии наших преподавателей, в том числе Пальмова, то отношения стали чуть ли не приятельскими. Володя Пальмов давал отзыв на ее диссертацию. Вот уж не думал, что кафедра еще раз выручит меня. Дима получил свою тройку, и мы попрощались. Дима решил проститься с дневным отделением и перешел на вечернее. И почему — то получил диплом через пять лет (вечерники обычно учились шесть). Три года он работал в Институте Патона, куда его еще до армии устроила лаборантом жена Феликса Соляника.
В ноябре 1989 года Дима познакомился со студенткой КИНХа, заканчивавшей институт по специальности «Бухгалтерский учет», со сроком обучения 4 года.
Вася, Нина, Таня, Дима июль 1990
На новый, 1990 год Дима пригласил ее к нам. Ее звали Таня. Вела себя скромно, стеснялась. На нее произвели впечатление высокие потолки квартиры, люстра, сервировка стола в «четыре стекла», камчатная скатерть, подставки для ножей, салфетки в кольцах и даже не подарки, а сувениры для каждого, и для нее в том числе. Еще до этого Дима сообщил нам, что ее дедушка генерал, отец работает на «Арсенале» каким — то начальником, а мамы у нее нет. Дима вообще верил всему, что ему говорили даже малознакомые люди. Правдой оказалось только последнее. События развивались довольно быстро, и 28 июля в ЗАГСе Печерского района был зарегистрирован брак.
Свадьбу отмечали в ресторане «Дружба» на бульваре Дружбы народов. К любимому кузену на свадьбу приехала из Купавны Света Галанова [Рог17] с мужем Олегом. Молодежь из нашей квартиры на Михайловском пошла вниз на Крещатик, чтобы доехать до бульвара Дружбы. Мы с Ниной пошли на пл. Богдана Хмельницкого (Софиевскую), чтобы доехать прямо до ресторана на 10 троллейбусе. Транспорт уже ходил с перебоями, и мы приехали позже остальных. Нас посадили в конце стола, рядом с «генералом» и его женой, донской казачкой. У генерала был несколько потертый пиджак и старинный галстук. Оказалось, что это его прозвище, а на самом деле он подполковник в отставке — бывший старший преподаватель танкового училища. Карьера его не сложилась из — за детских шалостей детей. Как раз его средний сын, Витя, тесть Димы, бегая по ленинской комнате в училище, уронил и разбил гипсовый бюст генералиссимуса. Еще при его жизни. Папа еще хорошо отделался, что понизили в звании, а не сослали. Но дальше его не продвигали.
Главным за столом был Танин папа. Начальником на «Арсенале» он еще не был, но быстро продвигался к должностям. Он был рабочим высшей квалификации — настройщиком электронно — оптических систем. Закончил радиофизический факультет киевского университета, но зарплата инженера его не устраивала. Так как кроме головы, у него еще и руки хорошо стояли, и он разбирался и в физике и в электронике, то скоро стал очень нужным членом сдаточных бригад важных заказов и перешел из инженеров в рабочие. С высокой аккордной и почасовой оплатой. А так как принадлежал к гегемону, то и почет и уважение были двойными. Его избирали во всякие высокие общественные организации. У него были десятки изобретений, так как почти по всем темам его включали в соавторы.