Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 77)

Как же я ошибался! Примером служат испытания, который прошел Марк Гальперин [Галь]. КБ Староса, разработавшего БИУС «Узел» — прорывную работу, перевели в объединение «Светлана», гендиректором которой был Филатов. После отъезда Староса во Владивосток Марк, первый зам. по «Узлу», стал фактически ГК. Филатов «терпел», пока законченную раньше работу передавали в промышленность, ставил почти невыполнимые задачи по срокам передачи. Когда Марк досрочно сдал последнюю работу, он, несмотря на советы доброжелателей, пошел просить разрешения у Филатова.

Филатов признался: «а я вот гадал — придешь или не придешь. Но раз пришел и еще с досрочной сдачей, то теперь я тебя поддержу. И крепко». Это было в разгар погрома, устроенного в ВАКе Кирилловым — Угрюмовым, поэтому поддержка понадобилась. И не только его, но и министра.

Был прием, который облегчал прохождение ВАКа, подсказанный нам с Чаповским на Экспертном Совете, членом другого Экспертного Совета, каперангом: защищаться не по акустике, радиоэлектронике или кибернетике, а по «вооружению и снабжению флота».

Я как — то в коридоре передал этот совет Лене, вместе с советом защищаться по этой специальности в лениградском ЦНИИ Гидроприбор, переданном мне одним из его сотрудников. Леня сделал вид, что это его как — то не касается. Защищался он там и по этой специальности. После защиты он заметно изменился — не мог сложить себе цены. О нем, как потом и о Кате, написано

«Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои».

Меняться он стал еще до защиты, после связи с Катей Пасечной и женитьбы на ней. По работе мы сначала сотрудничали — я вводил его в курс дела по «Камертону», он просил поддержать его в соперничестве с Чайковским за сопровождение «Камертона». Ему не разрешили работать в комплексном отделе, взял его Лапий и определил к Крамскому. Крамской тогда не знал его и больше доверял Чайковскому. Вместо обещанного сектора ему разрешили иметь группу. Как — то в его группе я рассказал о том, как ведет себя Гаткин по отношению к другим у нас в отделе, и Леня сказал, что он бы не хотел слышать такое, все — таки Гаткин — его учитель. Прошло некоторое время. Леня готовил докторскую. Катя ему помогала, в том числе доставляла данные, полученные в Генеральном штабе по гидроакустическим условиям в различных районах океана, где предполагалось действовать не только сторожевикам типа «Жаркого», но и БПК и даже ТАКРам. Леня искал такие гидрологоакустические условия, при которых методы, которые он разрабатывал, давали бы наибольший выигрыш. Что — то публиковал, используя эти материалы. Алещенко как — то на заседании НТС 13 отдела, на которое был приглашен Красный (тему не помню), сказал, что если сложить все эффекты, которые он описал, то получится выигрыш в 30 дБ. Если Красный может гарантировать даже не 6, а 3 дБ в реальных условиях и постоянно, он (Алещенко) обещает ему высокую правительственную награду. Леня награду (докторскую степень и профессорское звание) заработал сам, но разрешение на ее получение все — таки испрашивал у Алещенко.

Как — то Людвиг Коваленко с таинственным видом пригласил меня на доклад Красного. Я спросил о чем — он сказал, увидишь. В VII отделении в каком — то довольно большом помещении собрался народ. Из нашего отдела пришла пара человек (бывшие сотрудники «Шторма»). Леня говорил об акустических полях, интегральных и матричных уравнениях, различных адаптационных и ранговых методах обработки, возможных выигрышах при их реализации. Все обо всем и ничего конкретного. Леня показал себя умелым оратором и очень эрудированным человеком. Остальные чувствовали себя профанами и не решались что — либо спрашивать. У нас на НТС отдела кто — нибудь бы спросил: «а куда коней впрягают»? Здесь это считали неуместным. Когда я спросил Людвига, что это было, он ответил, что это отчет о результатах Красного. Как потом выяснилось, это была апробация докторской широкой научной общественностью института.

Как — то Гаткин пожаловался Алещенко, что Пасечная работает больше на Красного, чем на него, и передает ему секретные данные, к которым он не допущен.

Леня встретил Гаткина и сказал ему, что если он продолжит жаловаться на Катю, Леня уничтожит его репутацию, как ученого — знает, что за ней уже ничего не стоит. Жалобы прекратились.

У Лени тоже нашлись «доброжелатели», то ли в его группе, то ли в отделе. У него пропал секретный лист из блокнота. Еще до этого Леня и его группа с некоторых пор требовали, чтобы им ТЗ на доработку или разработку алгоритмов передавались бы в несекретном виде. Скандал с секретным листом замяли.

Продвижение Лени и Кати к браку мне случайно пришлось увидеть, когда я раза два в обеденный перерыв, на который я ездил домой, видел их входящих или выходящих из ЗАГСа Московского района. В пристройке к нашему дому на Красноармейской размещался не только ЗАГС, но и Дворец Бракосочетания, в котором брачевали больше «повторников». Их союз стал для меня примером отрицательного синергетического эффекта, когда усиливаются отрицательные качества обоих. Они были снобами и до женитьбы, но Катя маскировала это свойство женской мягкостью, она, в отличие от Лени, была «этиком» по Юнгу.

Катя стала смотреть только рекомендованные фильмы и читать такие же книги. При этом, на вопрос, что она в них находит, она туманно говорила — что это

нужно не только чувствовать, но и понимать.

Леня окончательно потерял для меня свой флёр «микро-Эйнштейна», на которого он изо всех сил стремился походить, хотя бы внешне, когда он устроил скандал приветливой женщине — уборщице в гостинице на озере Синевир. Она не выполнила какое — то его требование по замене белья или чего — то еще. Он кричал: «да кто ты такая? Я — ученый, доктор наук, и со мной нужно вести себя соответственно».

Вернусь к своему стимулу. После методсовета и устных рецензий Алещенко назначил НТС отдела. И тут я совершил первую ошибку. Я попросил Глазьева устроить мне репетицию в своем 114 секторе 11 отдела. Присутствовали, среди прочих, Руслан Зацерковский, Андрей Белоусов, Бабенко. Сообщение было назначено в конце рабочего дня. Я принес плакаты, использовал и двойную доску, оказавшуюся в лаборатории, для формул и рисунков. Выступление удалось. Обсуждение проходило заинтересованно, задавали вопросы, аудитория была доброжелательной. Заключение выражалось одним словом: «вперед»!

В тот же вечер я зашел в 131 сектор и увидел там Инну Малюкову. Сказал, что был в секторе Глазьева, и она стала меня расспрашивать, что и как. И я начал токовать, как глухарь, рассказывая о своем удачном выступлении. И не обратил внимания на засевшего за другим столом охотника. Вернее охотницу — Катю Пасечную. Она, вроде бы оставшись для срочной работы, слушала меня внимательно и даже что — то записывала, что я увидел и понял только потом. Я все — таки прервал токование и пошел сдавать плакаты в первый отдел. На обратном пути увидел Катю, входившую в кабинет Алещенко. Я не придал этому значения, как и тому, что выступления на одну и ту же тему мне удаются через раз. И если одно удалось …

На следующий день все было разыграно как по нотам. На НТС пришло гораздо больше людей, чем в него входило и Алещенко всех их приветил. Совет начался меньше чем за час до обеденного перерыва. После решения каких — то организационных вопросов Председатель Алещенко сказал, что Валентин Слива только что приехал с выставки зарубежной техники, и он хотел бы услышать сообщение о ней. Валя расстарался. Рассказывал он интересно, его многое там удивило. Когда осталось минут 15 до перерыва, Алещенко его поблагодарил и сказал, что мы вообще — то не для этого собрались, а вот нужно заслушать представление в докторантуру Олега Абрамовича Рогозовского. На стенах и на одной из досок висело несколько плакатов, которые я стал переворачивать лицом к аудитории. Вы расскажите вкратце, сказал Алещенко. Мне нужно было догадаться и плакаты не переворачивать. Перестроиться я уже не смог, ведь я рассчитывал минимум на полчаса. Из вчерашнего доклада я понял, что нужно четко определить понятия и постановку задачи. На это ушло довольно много времени, все время отвлекал Ярошенко своими вопросами. Когда я перешел к методам решения, время кончилось, все смотрели на часы, начался обеденный перерыв. Но Алещенко меня не остановил, сказал, скажите основное. Я заторопился, сказал по два слова о содержании каждого плаката и прервал себя на полуслове. Вопроса ни одного не было, но выступить захотел Ярошенко. Он сказал, что из доклада осталось многое непонятным, что соискатель уже сделал и что еще собирается сделать, и поэтому в докторантуру принимать его не следует. Кроме того, диссертант уже в возрасте — зачем такому в докторантуру (косой взгляд Алещенко — ему — то было на пять лет больше), ведь можно быть и просто соискателем. Почти все, а особенно дамы, уже начали привставать со своих кресел. Кто за то, чтобы не принимать… спросил Алещенко. Поднялось довольно много рук. В том числе приглашенных, которые голосовать были не должны. Кто против? — рук было меньше. Кто воздержался … У Галича в песне было: мы поименно вспомним тех, кто поднял руку. Мне это ни тогда, ни сейчас было неинтересно. Главное, что их было немало. Такого к себе отношения я не ожидал. Ведь еще не так давно торжественно отмечали юбилей. Интереснее те, кто воздержался. Их — то я и считал двурушниками. Это были Пасечная, Артеменко, Лазебный, Скрипка, Иванов, Горбань. Еще интереснее список рекомендовавших в докторантуру. К моему даже теперешнему удивлению, первым там стоит имя Алещенко. Потом Слива, Ковальчук, Продеус, пятого не разобрать. Я был настолько вне себя, что тоже проголосовал, но мой голос не засчитали. Против все равно было больше.