Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 76)
31 мая я отвез утром маме специально заказанную икебану с 75 гвоздиками. Мама чуть ли не в последний раз порадовалась. Ее 75-летие отмечали мы очень скромно.
Потом начались тяжелые дни. Все лето маму подвергали все более тяжелым сеансам химиотерапии.
Мама тяжело переносила химиотерапию. Она страдала почти от всех побочных явлений и осложнений, за исключением потери памяти. Особенно мучил ее зуд. Нина часто делала ей марганцовые протирания. Она ходила к маме практически ежедневно. Я реже — готовился к экспедиции. Кроме того, мама иногда просила меня не приходить, чтобы я ее не видел в разобранном состоянии. Таня и Оля ходили реже. Оля была замкнута на Юлю, Таня проводила много времени на работе, ездила на конференции.
Вскоре пришлось уехать и мне — на испытания макета противоторпедной станции «Таран», в котором обработка сигналов «висела» на мне.
В конце августа маму попросили забрать из больницы — они сделали все, что могли, а портить статистику себе не хотели.
Испытания кончились. Я прилетел в Киев второго сентября. Домой приехал поздно и с утра собирался к маме. В ночь на третье позвонила Оля и сказала, что мамы больше нет.
Тягостная процедура оформления документов и похороны в памяти не остались. Маму похоронили на Байковом кладбище, там, где уже лежали папа и буба.
Мама в 1966 году
Еще буба говорила, что молиться нужно не о легкой жизни, а о легкой смерти. У нее так и было. У мамы в жизни было больше радостей, хотя жизнь ее легкой не назовешь. Но вот предсмертных мучений она никак не заслуживала.
Те, кто встречались с мамой даже мимолетно, оставались под ее обаянием. В книге второй [Рог15] я уже писал, как сокурсница Вадика Лариса Харченко как — то забежала к нам, когда меня не было дома и, подождав и не дождавшись, уже спускаясь по лестнице, встретила меня. На ходу она прокричала: «У тебя чудесная мама, а ты похож на папу». Она думала, что это два комплимента в одном флаконе.
Более продолжительное знакомство, а потом и дружба, связывали ее с Семеном Ковлером — мужем папиной сестры Бони. Как — то, во время его приезда в Киев, мама осторожно поинтересовалась неудачными его отношениями и разводом с папиной сестрой Боней.
— Ну, ты знаешь, она же не ангел, сказал Сеня.
— Да, не ангел. А ты ангел?
— Я тоже нет. А ты ангел?
— Я — ангел — сказала мама. Сеня был огорошен. Подумал и согласился:
— Да, ты — ангел.
Самую высокую оценку маме, поразившую нас, дала бабушка Вера Абрамовна. Об их непростых отношениях я писал раньше. Как — то она пришла на Печерский спуск, чтобы поблагодарить маму (за очередную денежную помощь). Мамы не было и бабушка, уходя, сказала: «Берегите маму, она у вас святая».
К сожалению, дети осознают недоданные матерям любовь и внимание поздно. При жизни мамы я осознавал недостаточность своего внимания к ней, но настоящие сожаления об этом пришли через несколько лет.
Мама еще с нами. Таня, Оля, мама, Юля, Вася, Нина, Олег, Дима, 1987 г.
Памятный камень на Байковом установили в 1991 сразу для всех: мамы, папы, бубы. До этого на ограде был доски с фото.
Мимо докторантуры
«Хотел писать, но ничего // не вышло из пера его». «Ничего» составляло 87 признанных ВАКом работ при присуждении звания старшего научного сотрудника, приравненного к званию доцента. Я им и числился в Институте Повышения квалификации Минсудрома, когда поставил и читал курс «Цифровая обработка гидроакустических сигналов». Но денег за это я почему — то не получал, по крайней мере я их не помню. Работы, увы, были закрытыми, большинство отчетов и глав из них. Включали они и 10 авторских свидетельств на изобретения. Был и десяток открытых публикаций.
После похорон мамы хотелось куда — нибудь деться и подальше. Помогли соучастники по поездке в Польшу. Они предложили путевку в профсоюзный дом отдыха в Джубге под Геленджиком. Это было далеко от всяких туристских мест, номер на одного. Нина свой отпуск в этом году уже использовала. Поехал, взяв с собой портативную пишущую машинку, клон «Эрики». Надеялся, что смогу поработать над тезисами к докторской.
Вообще — то я внутренне не созрел для ее оформления, но триггером послужил блиц — прием в докторантуру Игоря Горбаня. Защищаться он собирался в основном по моим алгоритмам к ОКР «Кентавр», модифицированным для аппаратурной реализации на «Напеве/Айламе» Сашей Калюжным. Конечно, он добавил «кружавчики» в виде шестимерных сумм и интегралов, другие расширения, заимствованные из «Морфизприбора». В нем он диссертацию показывать не собирался, помня, как его чуть не провалили с кандидатской. Я был неприятно удивлен, но резко против не выступил, считая, что мой приоритет надежно защищен в отчетах по эскизному и техническому проекту, (последний был написан вместе с Калюжным). Я ошибался. В рабочем проекте на кальке все шло за подписью Горбаня. На секции НТС отдела я сказал, что если в диссертации не будут исследованы задачи сверхразрешения и аппертурного синтеза, я буду против. Игорь торжественно обещал, что эти замечания учтет. При голосовании за прием его в докторантуру я воздержался. Людвиг Коваленко сказал, что он голосовал против; я этого не помню, может это было уже на предварительной защите, на которой я не был. Меня предусмотрительно куда — то послали в командировку.
У нас завершался эскизный проект по «Тарану», потом испытания, потом похороны мамы и отпуск — было не до докторантуры. В конце года, после защиты проекта в в/ч 10729, где наши решения одобрили, в неофициальной обстановке я (или даже Слива) упомянул о моих научных планах. Меня расспросили подробнее и сказали: «пиши, поддержим».
Вдохновленный поддержкой заказчика, я попросил поставить вопрос о докторантуре на совете отдела. Алещенко было некогда. Под разными предлогами рассмотрение откладывалось, я должен был пройти через методсовет, в котором, оказывается, был Горбань.
Он и Продеус, оба моложе меня больше чем на десять лет, были назначены рецензентами представляемых материалов. Горбань мямлил что — то неопределенное, явно оттягивая заключение, Продеус сделал пару замечаний, по которым я и так собирался представить материалы.
Вернемся на несколько лет назад. Когда меня, не без влияния Гаткина, еще в 1981 году отстраняли от разработки «Звезды», Миша Барах мне доверительно сказал: «чего ты туда лезешь, у тебя же есть работа. Пиши лучше докторскую». Такое заявление Миша без молчаливого одобрения Алещенко сделать не мог. Оказывается, поступило предписание от Минсудпрома о необходимости подготовки кадров высшей квалификации — докторов наук. Если бы такое поручение мне дали, я бы его выполнил — материала в «Ритме» было более чем достаточно. А положение о закрытых НИР и ОКР предусматривало авторство научного руководителя во всех подписанных им работах. Узнал я об этом только через десять лет. А в то время я все еще не мог прийти в себя от ВАКовской экзекуции, не только моей, но и Миши Чаповского, и повторять этот путь мне не хотелось. Кроме того, я уже рассматривал БПФ как инструментарий, а не как тему для исследования. В то время БПФ и ее приложения стали золотой жилой, которую бросились разрабатывать те, которые до тех пор ждали случая (Геранин, Задирака, Черевко). Одним из первых, с моей подачи, был Геранин, последним, уже с моими многомерными преобразованиями, — Горбань.
Я тогда всерьез воспринял новые правила ВАК, которые для докторской требовали открыть новое научное направление (sic!) или решить серьезную народно — хозяйственную задачу. Считалось, что Главные конструктора новых самолетов, ракет, кораблей и ПЛ такую задачу решают, и им для присуждения степени достаточно представить доклад.
Ни то, ни другое требование я (как и 98 % соискателей) выполнить не мог. Решил выполнить комбинацию: представить новые методы представления и обработки информации и их реализации в новых ГАС и ГАК. Для того, чтобы сформировать и разработать эти идеи, ушло несколько лет.
Докторантура и была тем стимулом, который позволил бы мне избавиться от накопленного груза в обозримые сроки. Кроме прочего, она предоставляла один или два свободных дня в неделю и шесть месяцев для написания (оформления) диссертации.
Серьезные люди подходили к защите докторской в «тех» науках как к многоходовой разведывательно — стратегической операции. Обязательным условием было благословение начальства. В ведущем НИИ‑4 Минобороны в годы застоя действовало негласное правило: докторскую разрешалось защищать начальникам отделов, кандидатскую — начальникам лабораторий, остальным — по мере заслуг перед начальством.
Как — то году в 1984 я увидел вечером, после работы, выходящую из кабинета Алещенко Катю Пасечную, что несколькими годами ранее было бы привычно, но она выходила оттуда вместе с Леней Красным. Впрочем, они оба были красными и разгоряченными, но довольными. Я нескромно поинтересовался событием и они, обычно скрытные, сказали, что вот, Леня получил разрешение защищать докторскую. Я поинтересовался, при чем здесь Алещенко, Леня сказал, как же без его благословения. Леня в «Звезде», в которой Алещенко был ГК, не участвовал, в то время он работал для «Камертона» и имел через Калюжного отношение к «Кентавру». Я тут же сказал, что если буду готов к докторской, то спрашивать разрешения у шефа не буду.