Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 75)
Перед призывом в армию в 1948 году. Папа, Таня, мама, Олег, буба
С отъездом папы мы лишились защиты от его родственников, считавших нас и особенно бубу («белогвардейку») инородным телом в квартире, которая когда — то принадлежала деду [Рог13].
На маму свалились все трудности выживания в недружественной обстановке. После доноса бабы Веры на бубуК318, папа потребовал, чтобы буба уехала из квартиры. Буба с Таней уехали к ее сыну — нашему дяде Андрею в Хромтау, а мы с мамой уехали в начале 1952 года к папе в Башкирию, в город Октябрьский.
Мама там стала работать и через год ее сделали главным инженером нового Дорожно — строительного управления. В Октябрьском нас тепло приняла семья папиной сестры Бони, особенно ее муж Сеня, много сделавший для нас.
Мама с Сеней на берегу реки Ик
Так как дороги строили к нефтяным вышкам, то мама попала в программу введения чиновничьих должностей для ряда отраслей горной и тяжелой промышленности. Она включала персональные звания, выслугу лет, форменную одежду, петлицы, погончики и т. д. Маму заставили сфотографироваться в мундире горного директора III ранга (в петлицах одна звезда с двумя просветами). Мама фотографироваться не хотела — знала, что долго работать в этой должности ей не придется. Но звания были персональные и «пожизненные» (с перспективой повышения и орденом Ленина за выслугу в 25 лет, а за 10 и 15 — «Знак почета» и Трудовое знамя). Маме полагался «мундир двубортный тонкой шерсти с отрезной юбкой, застегивается внизу на один крючок», шинель и папаха из черного каракуля. Что застегивалось внизу на один крючок, приложение к приказу не уточняло.
Дома смеялись — кто главней — горный директор или начальник управления, все еще инженер — майор?
24 декабря 1952 года у горного директора родилась девочка — Оля. Поэтому мама и не хотела фотографироваться — эту беременность она переносила тяжело, и это отразилось на фотографии. На прежнюю должность мама возвращаться не собиралась, и вопрос о главенстве отпал сам собой.
О няне позаботился местный старожил дядя Сеня. Он занимал пост главного инженера автотранспортной конторы Октябрьского.
Насте было 19 лет, она была крепкой колхозной девушкой и успевала все. Доверяла маме безгранично и в простейшей карточной игре «Веришь — не — веришь» сказать маме «не верю» не могла.
Мама вышла на работу в августе, уже в Бугульме, на скромную должность инженера. В очередной раз она оставила карьеру ради семьи.
Через два года грянула хрущевская реформа армии. Папу, не дослужившего два года до военной пенсии, уволили в первую очередь, как и других офицеров, работающих в гражданской промышленности. Папа рвался в Киев. Наши потери были большими — мы лишались дома, домработницы, мама — работы. Нашим приобретением стала Оля.
Летом мы поехали вслед за папой в Киев с остановкой в Москве. Особых впечатлений, кроме Дрезденской галереи, возвращаемой немцам, не помню. Но ее живопись меня поразила. С тех пор не могу понять, чем Джоконда лучше Сикстинской Мадонны. Ходили мы и в Большой театр. С билетами помогала мамина любимая кузина Ира Семечкина. Оля оставалась, по — видимому, с ее мамой — тетей Лелей.
После нашего возвращения в Киев баба Вера из нашей комнаты, которую она «охраняла» в наше отсутствие, не ушла, хотя тетя Рая оставалась в своей комнате одна (Рена училась в Воронеже).
Устроить Олю в садик не удавалось, да и мы с Таней и Олей требовали внимания — привыкшие к резко континентальному климату, в Киеве мы начали болеть.
В 1958 году я поступил в ленинградский Политехник. В этом же году Олю, наконец, удалось устроить в садик, и мама поступила работать в «Укргазпром».
Мама поддерживала меня во время учебы в Ленинграде. Пару семестров из одиннадцати я оказывался без стипендии, что на первых курсах было проблемой из — за отсутствия времени и возможностей для подработки, и мама присылала мне деньги.
Случались и переводы к праздникам, помощь на каникулах. Однажды она во время командировки в Ленинград даже приехала к замдекана, пожаловавшемуся на мое слабое здоровье. С трудом объяснил маме, что перенос экзаменов «по нездоровью» — обычная практика на физмехе для тех, кто не успевал подготовиться в срок.
Тане мама помогала с проектами, включая дипломный на заочном отделении Ровенского института водного хозяйства.
Большую помощь она оказывала Оле, учившейся в Воронежском строительном — к ней мама даже ездила на сессии.
Мамина работа в Укргазпроме продолжалась с перерывами около двадцати лет. Он был всесоюзным объединением, основным поставщиком газа в Европу. Строил Укргазпром и магистральные газопроводы на территории Украины. Мама работала старшим инженером сметного отдела и участвовала в обосновании и реализации многих проектов. Нередко ездила в Москву на их согласование. Если под сметой стояла ее подпись, начальство было спокойно — придраться было не к чему. На работе ее любили, хотя ее начальник А. В. Юрлов иногда называл ее «язвой». Делать так, как начальству «нужно», если не позволяли расчеты по действующим нормативам, мама не умела.
Ценил ее и начальник объединения А. Г. Туманов. Бывала мама и на совещаниях в Москве у министра А. К. Кортунова.
Друганы: мама и Вася в Ракитном
На работе маму ценили. Медали, в том числе Ленинская юбилейная, много благодарностей и почетных грамот и память, благодаря которой уже на пенсии они с Васей ездили в Ракитное не только от моего ящика, но еще и от Боярского строительного управления газопроводов. Можно сказать, что не только детство, но и отрочество Вася летом провел в Ракитном под водительством мамы.
Главным для мамы была семья. Выше я уже писал, как она отказывалась от должностей ради нее. Мама была, не показывая этого, центром и скрепой семьи.
После смерти папы она не сломалась. Почти сразу стала подрабатывать: не то, чтобы денег не хватало, но Таня и Оля зарабатывали в ту пору не так много.
Одной из маминых любимых фраз была: без необходимого прожить можно, без лишнего — нельзя.
Почти каждый год после выхода на пенсию в январе — феврале мама работала два месяца в родном Укргазпроме. Последний раз это был 1985 год.
26 апреля 1986 года случился Чернобыль. Оля была на 7‑м месяце беременности, и 30 апреля мы отправили ее c Васей в Купавну.
30 июля умер в Жуковском мамин брат Андрей — мой единственный дядя. Мы с мамой поехали на его похороны 2 августа. Мама любила Андрея и очень переживала его болезни. Он жег себя с двух концов. Хотя пить ему в последние годы было нельзя, но курил он непрерывно. Помню, что с трудом удалось, и то по специальным похоронным талонам, добыть две бутылки водки, прорываясь через враждебную очередь — начало перестройки украсил Чернобыль с антиалкогольной компанией.
Светлым пятном в непростых семейных отношениях Андрея с женой оставалась его дочка Верочка. Жаль, что не пришлось с ней тесно общаться.
Мы с мамой вернулись в Киев, но она тревожилась об Ольге, которая, проводив Васю 11 мая в Киев, жила в это время у подруги в Москве.
19 августа мама приехала к Оле и увезла ее к своей институтской подруге Клаве. Клава жила в Калинине (Твери). Там и родилась Юля.
Оля не давала маме выполнять тяжелую работу, но мама все равно превышала свои возможности и переутомлялась.
В 1988 году у мамы диагностировали лимфогранулематоз. Опытный врач, после всех анализов и обследований сказал: ну, в таком возрасте эта болезнь развивается медленно, при таком состоянии организма и при соответствующем лечении вы можете рассчитывать еще лет на пятнадцать.
По современным воззрениям, эта болезнь опасна и в самом молодом возрасте и в старости.
Но врач исходил из своего опыта, в котором отсутствовало знание о влиянии радиации на лимфогранулематоз. Все данные о статистике заболеваний после Чернобыля были засекречены, а нередко и фальсифицированы. Известно было только о гигантском всплеске рака щитовидной железы.
Другое дело, что конкретный случай с мамой мог развиваться по собственному сценарию, не связанному со статистикой без радиации. Но все — таки радиация, по — видимому, сыграла решающую роль.
Мы могли наблюдать только отдельные случаи. Резко сократились сроки жизни пациентов после операций, связанных с трепанацией черепа. В клинике у Шалимова с небольшим интервалом сделали операции известному дирижеру Стефану Турчаку и нашему сотруднику Феликсу Солянику. Обычный срок жизни в сложных случаях — год — два. Оба умерли через полгода.
Сначала была терапия. Мама слабела. Однажды весной 1988 года она пришла к нам на Михайловский переулок. Квартира была на четвертом этаже, как и ее квартира на Печерском спуске, но потолки были выше и лестница круче. Мама села отдохнуть в кухне, более — менее приведенной в порядок — в квартире длился ремонт. Посмотрев квартиру, мама порадовалась за нас, а потом с грустью сказала, что хотела бы помочь с приведением ее в порядок, но уже не может.
Терапия не помогала. Маму поместили в больницу на улице Стрелецкой. Началось облучение и химиотерапия. После процедур маму выписывали из больницы, и она приходила в себя дома, были временные улучшения.
В 1989 году после неожиданно шумного празднования моего 50-летия на работе, пришлось устраивать дома банкет для сотрудников. Семейный круг с друзьями был значительно скромнее. Не помню, была ли на нем мама.