Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 74)

Училась мама хорошо, участвовала во всевозможных соревнованиях: по гимнастике, лыжам, плаванию. Бассейнов тогда в Ленинграде не было, плавали в Неве

Мама с косой

В Неве вода холодная даже в июне. Однажды в заплыве возле Петропавловской крепости мама стала тонуть. Спасла ее та самая обуза, от которой она давно мечтала избавиться — коса. Судья, сопровождавший заплыв, выловил ее из воды за косу.

Мама была из Орла и, хотя орловчанки считаются эталоном русской красоты, мама никогда себя красавицей не считала и соответствующим образом себя вела. Ухаживали за ней многие, но она отдала предпочтение старшекурснику Абраму Рогозовскому, сразу обратившему внимание на сероглазую первокурсницу с пепельно — русой косой. Он знал много стихов, шутил, обладал чувством юмора, хорошо танцевал и вообще был душой компании. Они создали семью, и им выделили комнату в общежитии института (бывшей Чесменской богадельне).

Мама прилежно училась и последний экзамен на третьем курсе сдала на «отлично» за неделю (!) до моего рождения. Для ее поддержки приехала ее мама Антонина Владимировна Попова, моя бабушка, которую сначала я, а потом остальные стали звать бубой.

Мамин муж — мой отец — в это время работал на Украине — строил рокадную дорогу вдоль тогдашней границы Украины с Польшей в городе Хмельнике под Винницей.

Через три месяца после моего рождения маму с бубой и меня папа знакомил со своим родным городом Киевом, родителями и сестрами.

Как встретили меня, я не помню, а моих орловчанок — маму и бубу — приняли не очень приветливо, особенно свекровь и старшая золовка — Рая. Зато дед— Ефим Наумович был в восторге и от невестки, и от внука. Подружился он и со свояченицей — Антониной Владимировной — бубой.

Папа хотел показать маме Киев во всей красе — но переусердствовал и чуть не загремел в лагеря [Рог13].

Зато в Хмельнике всем было хорошо, но не долго — доблестная Красная Армия напала на Польшу и освободила Галичину. Рокадная дорога стала не нужна. Папу через некоторое время перевели в Котлас, на строительство моста через Северную Двину.

Мама продолжала учиться. Благодаря бубе, она не потеряла ни одного года. Мама училась хорошо и добилась свободного расписания. Из зачетной книжки следует, что один из экзаменов весенней сессии она сдала на «отлично» за неделю до моего рождения.

Через год, на экзамене у известного профессора Дубелира она так отвечала, что профессор, поставив отлично, поцеловал ей руку, чем очень смутил маму.

После последней зимней сессии маму на дипломную практику направили на Кольский полу — остров, под Мончегорск. Строить аэродром, с которого потом летал Гагарин.

25 января 1941 года ЛАДИ расформировали. Вместо него организовали ЛИАП. Доучивались только дипломники.

К весне мама должна была вернуться для защиты диплома. Но НКВД, строившее аэродром, ее на защиту не отпустило — скоро победная война (с финнами!), а тут забота о каких — то бумагах. Все — таки, на пару дней, чтобы выяснить свое положение, мама вырвалась в Ленинград, но должна была вернуться — аэродром достроить к войне не успевали.

Мама с Олегом, апрель 1941 г.

Война с Финляндией должна была начаться 25 июня, и она началась, несмотря на то, что Финляндия после нападения Германии на СССР 22 июня заявила о своем нейтралитете. Финские аэродромы, их самолеты и гражданские объекты были подвергнуты бомбардировкам. Финнам бомбить было нечем. Зато было чем бомбить немцам, и они воспользовались финскими аэродромами. «Мамин» аэродром достраивался под бомбами. После этого НКВД-шную строительную контору расформировали. Мама добилась направления в Минвуз, чтобы решить вопрос о дипломе и направлении на работу. О том, чтобы решить судьбу семьи, не могло быть и речи. Ленинград уже был в блокаде и мы с бубой тоже. Но письма все — таки ходили. Мама списалась с папой, который, после длительных усилий, добился направления на фронт [Рог13]. Папа в это время оканчивал краткосрочные офицерские курсы в Архангельске, а из Кандалакши, которая недалеко от Мончегорска, туда по Белому морю ходил пароход.

Родители встретились в Архангельске и решили заключить там официальный брак. Молодежь считала его пережитком старого мира. Тогда многие, включая членов Политбюро, жили в гражданском браке. Папа с юмором вспоминал, как бравые северяне, мамины попутчики, одетые в полушубки и бурки, удивились, увидев маминого избранника: в короткой шинельке, с тонкими ногами в кирзовых сапогах — «ты что, лучшего не могла найти?»

В Ленинград маму не пустили. В Москве маме выдали справку — диплом Московского автодорожного института — в качестве дипломного проекта засчитали выстроенный аэродром. В Москве мама узнала, что нас с бубой эвакуировали в Вологодскую область, и добилась направления туда. Она забрала нас из села Кубинского в Вологду, а сама работала по области, отвечая за приведение дорог в состояние, пригодное для прохода военной техники. Про нашу жизнь в Вологде рассказывается в книге первой [Рог13].

Я помню ее сапоги с брезентовыми зелеными голенищами (резиновых сапог не было), всегда отмывавшиеся от грязи и сушившиеся во дворе наших трехэтажных деревянных домов. Там жило много «выковыренных», в том числе один из маминых доцентов Сохранский.

Вступила в партию в самое тяжелое время войны. Ее самоотверженную работу заметили. Наградили редким знаком «Почетный дорожник». Перевели в транспортный отдел облисполкома, потом инструктором обкома партии по транспорту. Закончилась война. Папа после японской застрял на Дальнем Востоке. Первый секретарь обкома (ленинградец) предложил избрать маму секретарем обкома по промышленности. Пленум обкома должен был состояться осенью. Летом вернулся папа.

Знак Почетный Дорожник

У него было одно стремление — в Киев. Если бы маму избрали секретарем обкома, папа в порядке партийной дисциплины должен был остаться в Вологде. Думаю, мама не очень — то хотела в Киев, помня тамошний довоенный теплый прием женской части папиной семьи. Толерантный свекор умер в 53 года в эвакуации от диабета и его последствий (инсулина тогда было не достать). Но мама пожертвовала карьерой ради семьи — в первый, но не в последний раз.

Первый секретарь был в отпуске, обкомовские без него особенно не сопротивлялись, так как папа, как фронтовик и орденоносец имел право ее, еще не попавшую в номенклатуру, увезти. А пост третьего секретаря обкома доставался кому — то из своих. Как оказалось, бегство от номенклатурной должности спасло семью от больших неприятностей, может быть и от лагерей.

Через два года началось ленинградское дело, в результате которого пострадали не только ленинградские, но и московские и другие областные партийные верхи, в том числе и вологодские, имевшие ленинградское партийное происхождение. Репрессировали и членов их семей.

Летом мы уже были в Киеве. Папа строил газопровод «Дашава — Киев», чудом избежав гибели от рук бандеровцев [Рог13], мама работала в Минстрое Украины.

Мамины опасения подтвердились. Своей ее в Киеве не признавали. Особенно ярко это проявилось на свадьбе папиной кузины Нюси, которую оставшиеся родственники праздновали в нашей квартире [Рог13].

10 мая 1947 года мама родила Таню. Декретные отпуска тогда были маленькими. О том, чтобы за ребенком смотрела бабушка Вера Абрамовна, не могло быть и речи. К нам приехала буба, уехавшая после Вологды к старшей сестре Марусенке. Она взяла на себя и Таню и готовку и дала маме возможность продолжать работу. Маму после рождения Тани повысили, но она ушла с должности старшего инженера — диспетчера строительства Минстроя в техники в ближайшую воинскую часть на углу Красноармейской и Саксаганского. В/ч 12622 занималась проектированием железных дорог и планированием перевозок. Буба сначала носила Таню на кормежку маме в в/ч, потом мама успевала приходить кормить домой — ей разрешили разделить обеденный перерыв.

Перед первым сентября, после года отсрочки школы из — за скарлатины, обнаружилось, что у меня нет «Азбуки» — матерчатой кассы с карманчиками для букв. Я не понимал, зачем она мне нужна, за этот год я сам научился и уже читал книжки. Но мама посчитала, что раз положено, то нужно. За ночь она сшила из клеенки кассу. Буквы, написанные на кармашках чернилами, легко стирались, но у меня была настоящая касса, как у всех (в магазинах ничего не было, где доставали остальные — не знаю). Касса, конечно, не понадобилась. Я пробыл в школе один день, а на следующий меня отправили в Ворзель, на восстановление после скарлатины. Когда я снова появился в классе, кассой как — то уже пользовались мало.

Атмосфера в части, где работала мама, несмотря на военную дисциплину, была дружественная. Помню пару вечеров с самодеятельностью и танцами, на которые меня водила мама, и где я ухитрился выиграть какой — то конкурс про города.

Один из старших офицеров как — то спросил маму, не родственница ли она изобретателю радио Попову — тогда как раз началась кампания за приоритеты. Мама ответила отрицательно. «Жаль», сказал офицер.

— ? — «Дело в том, что я‑то сам родственник — вот и нашел бы кузину или племянницу».

В конце 1948 года папу опять призвали в армию. В мирную жизнь он, как и многие фронтовики, встраивался трудно. Его ровесники — однокашники, остававшиеся в тылу по броне, уже приобрели опыт в профессии, по которой специализировались и достигли определенного положения.