Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 73)
Почти сразу и неожиданно, я попал на юбилей[67]. С одной стороны, не считал, что в секторе 133 как — то это будут отмечать. Дело в том, что я и моя группа в сектор не вписались. Во — первых, мы сидели в другой комнате, где представителем сектора оставался только Ваня Давыдов. Во — вторых, контактов по работе с остальными практически не было. Буксируемые станции, были уже разработаны, ветераны, кроме Осипчука, ушли, девушки занимались оформлением документации.
Даже на политинформациях по культуре, которые я вел, интереса ни к темам, которые я выбирал, ни к содержанию я не чувствовал. После командировок в Москву и Ленинград рассказывал о премьерах спектаклей или фестивальных фильмах. Даже мой рассказ о фильме «Весь этот джаз» не произвел впечатления. Дискуссия об интеллигенции заглохла [Рог17]. Правда, я знал, что к юбилею готовилась моя группа. Я ошибся.
После официальной части (отдельский приказ зачитывал Слива) присутствующие девушки отдела решили сфотографироваться с именинником.
Стоят слева направо: Дубанина Наташа, Козловская Тома, Арте — менко Эдит, Юзефова Лена, Горновская Лида, Прокофьева Валя, Симонова Галя, Дейнко Валя, Кохановская Галя, Недавня Валя. Сидят слева направо: Ковалева Люба, Гребенюк Люба, Разумова Саша, Рогозовский Олег, Передня Белла, Селецкая Лариса, Ломова Таня, Малюкова Инна.
На фото отсутствует Катя Пасечная и ее группа. Это облачко оказалось предвестником ненастья.
Неожиданно мощно выступил 11‑й отдел (сектор Глазьева, Руслан Зацерковский вместе со 135 сект.).
Они подготовили два плаката, освещающие в юмористическом ключе деятельность юбиляра. Три рисунка из них были приведены ранее.
Под роялем — работа по Камертону, в тележке нет ОКР «Бутон», «Кентавр», НИР «Рыбак-УН», Зарница и др. На нижнем рисунке показаны трудности работы с VII отделением и 71 отделом.
Моя группа подарила фотоальбом с соответствующими стихотворными комментариями к фото из семейного архива (подбирали с помощью Нины) и к нашим рабочим будням. Благодаря альбому сохранились некоторые фотографии, приведенные в «Записках».
Самый ценный подарок — медаль — группа (главной была Лариса Селецкая) преподнесла мне в художественном исполнении.
Медаль к юбилею. Автор — Л. Селецкая. Профиль похож. На реверсе надпись: На мелочи можно не обращать внимания (вольный перевод).
Обычного отмечания на работе не получилось. Еще свирепствовала антиалкогольная кампания (за банкеты после защиты снимали с рассмотрения диссертации), исключали из комсомола за свадьбы с возлияниями, но все это шло на спад. Но я все — таки поберегся и купил несолько бутылок безалкогольного шампанского. После официальной части, когда девушки фотографировались со мной, мужчины разошлись. А девушки утащили меня с Ларисой в нашу старую комнату, в 135 сектор, там Белла нарезала испеченный дома пирог, я выставил приготвленные Ниной закуски. Вместе Сашей Горощенко, Сашей Морозом, Русланом Зацерковским, девушками из 135 сектора и другими, большую часть бутылок прикончили там за стендом.
Дома пришлось организовывать отдельное застолье для сотрудников. После головоломки — кого приглашать, чтобы другие не обиделись, решил действовать просто — пригласить всю большую комнату, в которой сидела не только моя группа. Кроме нее, там были и те, кого хотелось пригласить, и другие. Нина, как всегда, постаралась, стол был хороший, вино тоже было в масть, хотя в нем понимали не все. Любителей водки оказалось не много. Не помню, были ли танцы, но гитара запомнилась. С ней пришла Лариса, об этом я ее не решался просить, но был очень рад.
Пела она немного, но романс, который она спела, последним, глядя на юбиляра, «А напоследок я скажу…» взволновал всех, а меня просто потряс. Я понял, что она действительно прощается. Со мной? Но мы не были в любовных отношениях, что, как я узнал позже, нам долгое время приписывали. Я очень ценил ее как мою верную последовательницу в работе, правую руку и верный глаз, лучшую аспирантку и надежного и дружелюбного человека. Может быть, понимал, что без симпатии ко мне отношения были бы другими. Но я был глух — для меня интим с близкими коллегами — женщинами был табу.
Думаю, что прощалась она со мной как с некоей институцией, научным руководителем, старшим товарищем, может быть, образцом в семейной жизни (?). Она знала Васю и плавала с ним в бассейне. Думаю, она прощалась не только со мной, но и с институтом, с Киевом и с Украиной. Но все это длилось еще в течение двух лет. Сначала она обменяла свою квартиру вместе с маминой на трехкомнатную на Красноармейской. Потом обменяла ее на Ригу и уехала в Латвию.
Я до сих пор чувствую себя виноватым в том, что не настоял на защите ее диссертации. А она видела, как трудно дается каждый шаг к пробиванию ее зарплаты, отказ Алещенко перевести ее на должность мнс. Видимо, боялась противодействия Алещенко и при защите.
Кстати, отношения с ним вряд ли складывались хорошо, хотя непосредственно с ним она по работе не взаимодействовала. Однажды он, увидев какой — то журнал с модой ФРГ у нее на столе, стал просвещать ее, а заодно и меня, о преимуществах нашего строя, в котором отсутствует потогонная система и гораздо больше выходных и праздников. «Здесь Вы не правы» — сказала Лариса — «праздников, выходных и отпусков у них заметно больше, чем у нас», и привела цифры. Алещенко очень не любил, когда его срезали, да еще прилюдно.
Алещенко своих любовниц из многосисечного коллектива остепенял и давал им звание снс. Его политика по отношению к сотрудникам моей группы была такой — хотят, пусть работают, но зарплату он им повышать не будет. Мои переговоры с Галей Кохановской об обмене ее должности мнс на должность старшего инженера Ларисы (у Ларисы было на 5 руб. больше), встретили решительный отпор. «Галя, ты собираешься защищаться?» — «Нет». «Так зачем тебе эта должность»? — «Не знаю, для престижа, наверное[68].»
Я считал, что Лариса может быстро защититься, и не хотел для нее повторения моего опыта, когда в отсутствие должности я, после утверждения степени, потерял годовую зарплату [Рог17].
Но что — то пошло не так. У Ларисы пропал пейс. Она уже думала о переезде и ошибочно считала, что там степень не понадобится. Триггером для ее стремления к переезду было мое разрешение отпустить ее на месяц на курсы повышения квалификации в Москву, для специализации в микропроцессорах. Обычно девушки эти и другие курсы практически прогуливали, пользуясь Москвой как культурной столицей и магазинами с импортными товарами и дефицитными продуктами.
Лариса использовала курсы всерьез не только в плане расширения своих знаний в передовой области ЦВТ, но и в завязывании перспективных знакомств с прибалтами. Видимо, один из них и предложил ей переехать в Ригу, точнее в Юрмалу.
Наступила эпоха поздней перестройки. Как — то все стало разъезжаться. Мама уже себя плохо чувствовала. В период маминой ремиссии Нина съездила на Кавказ в поход вокруг Красной Поляны — впервые без меня. Вася поехал на сборы (гребля) в лагерь на Матвеевском заливе. Я остался в доме один. Мы готовились к экспедиции, о которой я рассказал в предыдущей главе.
Уход мамы
Мама родилась 18 мая 1914 года. Через 100 лет, на моем 75-летии, в ее любимом Ленинграде, первый тост был за нее. После моего рождения она перенесла свой день рождения в паспорте на 31 мая, согласно новому календарю, введенному в 1918 году.
Андрей, буба и мама
Через два месяца началась Великая мировая война. Ее отец — Григорий Андреевич Попов — был штабс — капитаном, командиром роты Звенигородского полка, который немедленно отправился из Орла на фронт. Про него, как и про его жену, Антонину Владимировну, в девичестве Знаменскую, мою бабушку, бубу, подробно в книжках [Рог13] и [Рог17].
Буба осталась одна с двумя детьми. Надолго, так как генерал Самсонов приказал в окружении, в безнадежной ситуации, всей армии сдаться в плен, и сберег тем самым много солдатских жизней. В первой мировой пленных не убивали и в зверских условиях не содержали. Из плена отец писал трогательные письма. Вернулся он через пять лет и не смог встроиться в послевоенную жизнь. Да ее и не было — началась новая война, еще более страшная — гражданская.
Встреча с отцом была первым разочарованием пятилетней Аси — так звали дома мою маму, названную по святкам Ксенией. Отец не смог найти себя ни в семье, ни в пролетарской России — да она таких, как он, и не принимала. В 1937 году его не стало. Перед этим он, чтобы не нагружать семью, ушел из нее. Из шести сестер Знаменских четверо были замужем за офицерами (из них одна — за военным врачом, погибшим на фронте). Остальных сестер лишили мужей в послереволюционной России. То же произошло и со старшей сестрой, бывшей замужем за гражданским чиновником.
Жили сестры более чем скромно, они сами и их дети были дружны всю жизнь. Сестры находили утешение в церкви, и Ася знала церковные службы.
Первокурсница
Советская школа и желание быть со всеми постепенно меняли сознание, и мама стала активно участвовать в общественной жизни. В годы чисток (среди 15–16 летних), в отличие от брата Андрея, не была «вычищена» из техникума, так как на обвинение в том, что ее отец был царским офицером, спокойно ответила, что отец был офицером русской армии, а царскими тогда были все — и солдаты, и офицеры и унтера (Буденный с Чапаевым). Маму любили и оставили в техникуме. Техникум, активное участие в борьбе с неграмотностью, продвинули маму «в активные строители светлого будущего». В 1936 году отличница, уже успевшая получить производственный опыт, поступила в Ленинградский автодорожный институт.