Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 72)
В декабре мы со Сливой были в Туле. Там находилось НПО «Сплав», головной разработчик противоторпедного реактивного комплекса «Удав1», в котором должен был работать «Таран». Решались вопросы о взаимодействии и финансировании. Была обещана полная поддержка. Более того, они предложили создать у нас лабораторию за их счет, чтобы не тонуть в вопросах, в которых они чувствовали себя неуверенно. Речь шла об информации о торпеде, ее передаче в другие подсистемы «Удава1» и согласования протоколов ее передачи. Особенно донимал их ЦНИИ «Гранит», разработавший для «Удава» прибор управления стрельбой, заставляя быть посредниками между «Морфизприбором» (разработчиком ГАС «Полином-Т») и «Гранитом».
«А мы ребята простые, с дула заряжающие, но у нас в Союзе, кто стреляет, тот и главный».
Деньги, в отличие от нашего института, у них были и они должны были их потратить в этом году и обещали сделать это, если мы согласимся. Более того, речь шла, кажется, даже о передаче фонда заработной платы.
Когда они узнали, что по специальности, полученной в институте, я специалист по системам управления и представляю, какую, куда и когда информацию направлять, они сказали — вот и начальника искать не нужно. Когда Слива сказал, что я «заведую» в Таране контуром сигналов, они сказали, что им это только на руку. Они попросили нас задержаться на два дня для согласования с начальством, и 20 декабря мы уехали обратно с письмом, подписанным гендиректором со словами «… прошу рассмотреть возможность создания в Вашем институте…». Дату помню, так как Нина дозвонилась мне в Тулу 19‑го и сообщила, что я стал дедушкой — 18 декабря родилась у Димы дочка Саша.
Доклад об удачной поездке в Тулу впечатлил Алещенко, но Бурау был решительно против лаборатории.
Логику изложенного им решения когда — то сформулировал Аркадий Райкин: «сейчас вы в „Удаве“ пришиваете пуговицы, (отдали данные целеуказания и забыли) и можно постараться пришить их крепко. А как только вы возьметесь за согласование передачи информации, то будете отвечать за костюмчик, который у них сейчас с „Полиномом-Т“ сидит криво. Такую ответственность институт (т. е. я) на себя не возьмет». Это было типично для Бурау и подтверждало его психологический тип «администратора». В его описании, в частности, говорилось: «огораживает свою территорию, наводит в ней порядок, никого в нее не пускает, но и расширять ее не собирается». Институт проехал мимо больших денег.
В 1992 году начался обвал.
1989. Юбилейный год
Начался год с командировки в Москву, куда я ездил по делам и за счет НТО судостроителей А. Н. Крылова. Собирать взносы в общество было тяжкой общественной обязанностью, основную нагрузку которой несла, помимо меня, Лариса Селецкая. Платить нужно было рубль в год, но были люди, упорно сопротивлявшиеся этому оброку. В этом случае я применял прием: «ты не против Советской Власти? Почему же ты выбрал именно эту форму сопротивления безобидной организации, а не другим, гораздо более вредным и затратным»?
Первым юбилеем была наша серебряная свадьба. Одним из подарков Нине был трех — четырех дневный визит в Ригу, где она не была. Наша подруга Марина Кустанович [Рог15] поделилась с нами одной фишкой. Оказывается, Интурист, с целью заполнения их, часто не очень заполненных гостиниц, установил для некоторых советских граждан доступ в его владения. К ним относились, например, те, которые праздновали серебряную свадьбу. Улетали мы на следующий день после празднования, Нина устала, так как основная нагрузка в подготовке пала на нее. Но в Риге, в комфортной гостинице, отошла. Рига ей понравилась, как потом Вильнюс, Таллин и Тбилиси. Интурист открыл нам двери. Еще оставались города, где мы могли бы побывать, но кончился Союз, а с ним (не сразу) и связь с Интуристом.
Следующей поездкой оказалась моя первая и последняя поездка за границу. Хотя и бытовала поговорка: курица не птица, Польша не заграница, но для меня это был в некотором роде прорыв. Уже давно советские граждане, в том числе еврейского происхождения, ездили в страны соц. лагеря, а некоторые особенно советские — и в развитые капстраны. Путевку предложила подруга сестры Тани, которая возила группы в Польшу. Оформление не требовало никаких парткомов и райкомов. Но для меня, как было понятно и подтвердилось, нужно было согласие организации, т. е. руководства и первого отдела. Выручил Володя Мышковский. Он замещал Сливу, Алещенко тоже отсутствовал. Володя знал порядки в режиме, сам подолгу находился за границей (в Индии, кажется, с «Вегой») и решительно написал в моей характеристике: «с работами, содержащими гостайну, не знаком». Это при том, что все наши работы для чего — то были сов. секретными. Если с его профессиональными знаниями и умениями я был не знаком, то в части порядочности у меня претензий к нему не было, вплоть до момента, когда он узнал о моем намерении поступить в докторантуру. Режим характеристику одобрил. С разрешением фирмы оформление заняло два дня. Все это было в конце апреля — начале мая. Группа была из какого — то проектно — экономического института на углу Саксаганского и Владимирской. Маршрут начинался в Люблине и Майданеке. Побывали мы в Варшаве, Кракове, Закопане.
Майданек поразил своей обыденностью, упорядочностью, привычной индустриализацией. Это была индустриализация убийства. Сначала советских военнопленных (после Киевского окружения — привет товарищу Сталину), потом евреев. Смотреть на все это было тяжко, и человека три — четыре из группы, после обязательной части, пошли прогуляться по окружающим полям. На краю поля стояли, опираясь на лопаты, два пожилых крестьянина. Мы спросили их, помнят ли они лагерь и как они к нему относились. По — польски их спрашивала яркая блондинка, славянского типа. «Да, понимаете, жидов нужно было как — то убирать, но чтобы таким способом…». Поле, которое они обрабатывали, хорошо родило — было удобрено пеплом (отходами производства Майданека). Оно находилось на бывшей территории лагеря, который был на 270 гектарах, а оставшийся музейный комплекс располагался на 90 га.
Этот эпизод запомнился, но общая картина сложилась позже. В Варшаве нас уже сопровождал поджарый пан лет 55–60, в чёрном берете, с военной выправкой. Сказал, что его уволили за что — то из Генштаба. Девушки были от него в восторге. Сдержаный, галантный, оказывал внимание больше дамам, чем девушкам.
Когда кто — то сказал ему, что у нас в группе имеются люди с польскими фамилиями, например, Василевская, Рогозовский, сказал, что Василевская, да, на Украине жили вельможные паны древних родов с такой фамилией. А вот Рогозовский — фамилия не польская, что повторило высказывания старых НКВДистов в 1939 году [Рог13]. Роговский, Рогозинский, Рокоссовский — поляки, а Рогозовский — нет. Еврей, скорее всего. И стал со мной подчеркнуто вежлив. В группе я оказался одним таким. Когда его спросили, почему он нас не сопровождал в Майданеке, ответил, что не любит эту тему.
Варшава впечатления не произвела, зато Краков! Площадь Главный рынок с Мариацким костелом, суконными рядами, Вавель, Ягеллонский университет, порадовавший своей неутраченной стариной и духом свободы. Когда — то докторскую по философии защищали по двум заданиям: сначала доказать, что на кончике меча для посвящения в рыцари может поместиться не менее, чем сто чертей, а потом доказать, что этого быть не может. Мне это напомнило уроки литературы у Иды Яковлевны Штейнберг, практиковавшей такую методику в отношении литературных героев [Рог13].
В Кракове было свободное время, которое я потратил на поиски музея Чарторыйского, чтобы увидеть «Даму с горностаем» и полуподпольного музея Кароля Войтылы. Где — то пересекся с молодой интеллигентной парой, они кого — то ждали и показали мне кафе, где мы и провели некоторое время. Познакомились, представились, сказали, что работают экономистами. Я сказал, что занимаюсь кибернетикой. Посмотрев внимательно, спросили, не еврей ли я. Сами они оказались евреями. Сказали, что с тех пор, как Гомулка устроил всенародный погром евреев под маркой антисионизма[66], квалифицированных экономистов в Польше не осталось, как и других высококлассных специалистов еврейской национальности, что привело в 70‑х годах к проседанию Польши в экономике. Ребята рассказали, что платят им хорошо, но в Польше опять евреям становится неуютно. Сомнений после этого, что Польша как была, так и осталась первой страной в антисемитизме, у меня не осталось. Положение не изменилось до сегодняшнего (2019 год) дня.
Вернемся в Польшу. Очень понравилось Закопане. Татры были похожи на Карпаты, а люди — нет. Были выходные, но люди вкалывали на своих полях. По полоныне, уже зеленой, ходить было нельзя — все частное и огорожено. Время для молитвы находили, тем более, что ходить было недалеко — один крестьянин сам построил деревянную часовню прямо на своей земле. Колхозов в Польше никогда не было — восстали бы все.
В конце тура нас завезли в какой — то провинциальный магазинчик, где продавались серебряная бижутерия и другие цацки из серебра. Деньги оставались и мы накупили сувениров. В экономике Польша не блистала, еще недавно было 75 % от уровня жизни в СССР. Как считался этот уровень, не знаю, но поляки в Киеве покупали десятками электрические утюги.