Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 71)

Спектры эхо — сигналов и реверберации для обычного цикла локации 6 сек. показаны на рис. 2 следующей страницы.

Испытание макета ГАС «Таран». Период излучения‑6s. Возле спектроанализатора — автор. Внизу — НИС «Туррис» с обратимой антенной.

Сигналы последовательно излучалась в первом, третьем, втором и четвертом частотных диапазонах. Спектр на рис. 2 состоит из максимумов спектральных амплитуд по всему частотному диапазону, а сигнал излучался в четвертом канале. Реверберация и эхо — сигнал фиксировались там же. Разница в частотах между реверберацией на частоте излучаемого сигнала и эхо — сигналом составляла 50 Гц.

Максимумы спектров реверберации и эхосигналов с периодом излучения 2,66 сек. показаны на рис. 3. Одновременно излучались сигналы в первом и третьем канале. На рис. 4 показаны спектры реверберации и эхо — сигналов, излучаемых на всех частотных канала(1–3, 2–4). Такие же спектры с периодом излучения 1,33 сек. показаны на рис. 5. Таким образом, сигналы от торпеды можно было получать в четыре раза чаще — через 1,5 сек. Выигрыш в случае независимых флуктуаций амплитуд сигналов составлял до 10 дБ.

Спектры эхо — сигналов и реверберации с различными периодами излучения в различных частотных каналах

Это был успех. Все что задумывалось, сработало.

Все поехали поездом. Я помог в погрузке и улетел самолетом. Хотел все рассказать Сливе, но меня вызвал Алещенко. Рассказал ему, что все получилось и теперь можно быть уверенным в конечном результате. Отметил хорошую организацию испытаний и роль Тесовского. Он интересовался какими — то, как мне показалось, не главными вещами. Я не удержался и сказал, что с «Николетом» было бы значительно легче, и не пришлось бы через задницу выдумывать обработку.

Домой приехал поздно. Назавтра собирался к маме. Ночью позвонила Оля и сказала, что мамы больше нет. Мамины похороны (ее похоронили на Байковом кладбище), в отличии от папиных, не помню.

Когда через три дня пришел на работу, неожиданно столкнулся с претензиями Тесовского. Они заключались в том, что я специально прилетел раньше, чтобы первому доложить Алещенко и получить все «лавры» себе. А первым должен был докладывать он. Какие лавры? Мне Алещенко заинтересовать было нечем, а заслужить его похвалу труднопредставимо. Его интересовало в первую очередь, не принесет ли «Таран» дополнительных проблем, и доложить Бурау об очередном успехе отдела. Единственным, по — настоящему заинтересованным, был Слива. Остальные разделяли радость от общего успеха.

В отчете по испытаниям я описывал методику, принципы обработки и результаты. Все остальное писал и оформлял Тесовский.

Разработка «Тарана» продолжалась высокими темпами и с довольно высоким приоритетом. Но Алещенко находил возможность облагать нас некоторой данью по премиям в пользу разработчиков «Звезды‑2», которые действительно зашивались, у них кроме поставки на «Ульяновск» (авианосец пр. 1143.7), была поставка комплекса на БПК «адмирал Чабаненко» (пр. 11551) уже в 1992 году.

Вспоминаю защиту техпроекта (?) у заказчика, в Пушкине, в в/ч 10729. Это было, когда уже выпал первый снег, может быть в ноябре 1990.

Слива выступал хорошо, выдержал град заинтересованных вопросов. Потребовался и мой доклад — всех интересовали сигналы, их обработка и аппаратурная реализация. Уже тогда, в качестве перспективного варианта, мы предлагали строить систему обработки на сигнальных процессорах.

На техническом проекте мы добились разрешения в/ч 87415 использовать, в качестве исключения, американские сигнальные процессоры ТМS320, что позволило добиться быстродействия ЦВС — основного прибора для обработки сигналов, включая БПФ, около одного млрд/сек. По размерам он был в половину стандартной стойки. Главную роль в разработке сыграл, как и в «Камертоне», начальник сектора Косик. Напомню, что 40 цифровых стоек «Звезды М-1», принятой на вооружение в 1987 году, производили около 100 млн. оп/сек.

Чтобы не разрывать повествование о «Таране», забегу вперед. Еще один этап испытаний, на этот раз с частями уже разработанной аппаратуры, проводили в феврале 1991 года. Ехать туда я очень не хотел — у меня с 1989 года, через некоторое время после смерти мамы, пошла черная полоса. Слива настаивал, и отказаться я не мог, моя доля ответственности за принятые технические решения в «Таране» была высока.

На испытаниях все сначала пошло не так. Началась с того, что я опоздал на поезд в Феодосию, а у меня были билеты еще и на Гену П., работавшего с Тесовским над организацией экспедиции. Телеграмма в поезд через диспетчера Киев — пассажирский воздействия не возимела, и у Гены возникли трудности с билетом. Я добирался с пересадками и был встречен группой как человек, создающий трудности испытаниям.

День рождения Гены, который неожиданно отмечали на следующий день, положение улучшил — я извинился, рассказал о приступе почечных колик на пересадке в метро, внес в качестве взноса в празднование две бутылки горилки с перцем и какой — то сувенир для Гены. Он, кажется, простил, но Тесовский нет.

Бытовые условия у нас были хуже, чем полтора года назад. Не помню даже, как мы питались — на Туррисе нас не кормили. Большой удачей было, когда дирекция торпедного завода (станции) в Орджоникидзе распорядилась выдать каждому из нас по картонке с 30 яйцами. Теперь завтраками дней на 10–12 мы были обеспечены. (Каждый делал на кухне в гостинице яичницу или омлет себе сам). В гостинице было холодновато, особенно в моем одноместном номере, но терпимо.

После настройки и калибровки приемо — излучающего тракта, измерения шумов моря и реверберации, перешли к обнаружению торпед. Какие торпеды нам выделялись, было неизвестно — в Орджоникидзе все были помешаны на секретности. Скорее всего, это были небольшие СЭТ‑40 (чем меньше торпеда, тем меньше серебра). Пусков было три.

При первом пуске мы ничего не увидели. В кислом настроении вернулись в гостиницу. По каким — то причинам я пришел на судно в лабораторию с анализатором и магнитофоном позже и наткнулся на стену тягостного молчания. «В чем дело?» — спросил я. «Зачем ты скрыл от нас наличие сигнала от торпеды»? — тоном следователя спросил Тесовский. «Ты что, с ума сошел? Где сигналы»?

Саша Мороз объяснил, что настройка генератора тактовой частоты была выставлена для транспонирования частот, с которыми мы работали на первом этапе, а они были ниже, чем родные для «Тарана», которые мы излучали сейчас. Я уже не помню, поставил ли кто — то частоту согласно моей прежней инструкции, или я сам недоглядел, но Саша, помня мою же методику, выставил частоту правильно, и сигналы появились. «Так радоваться нужно, а не диверсантов искать!» — только и мог я ответить и объяснил, что да, виноват, что в последний момент не проверил настройку. Я был рад, что все сработало и без меня. Ничего бы этого не было, если бы с нами был «Николет». Он уже несколько дней назад появился в Киеве после ХХV Атлантической экспедиции. Ни Алещенко, ни Москаленко и пальцем не пошевелили, чтобы хотя бы теперь передать его нам. А мы нуждались в нем для дела, ради которого он и был заказан и приобретен. На «Вавилове» Женя Тертышный (которого я обучил работе на «Николете», когда он примыкал к нашей группе) и Сережа Мухин обработали массу записей шумов, реверберации и прямых сигналов с «Лебедева», которые никакого значения, на мой взгляд, ни для тематики 13 отдела, ни для науки уже не имели. В Киеве, когда мы добрались до «Николета» мы прокрутили пленку и получили сигналы, которые могли бы видеть в реальном времени, если бы он был у нас на испытаниях.

Реверберация и эхо в 3 частотном канале

Второй пуск торпеды прошел для нас впустую. Мы опять ничего не видели. Никакие манипуляции с тактовой частотой не помогали. Я обратил внимание на то, что реверберация была одинакова на всех частотных каналах. Кроме того, я заметил до начала пуска, когда выходил на палубу, остатки кильватерного следа. Через некоторое время торпедолов прошел обратно близко от нас. Я спросил штурмана, так ли он шел до пуска, он ответил утвердительно. Я все понял. Тесовский, который был на планировке, не придал значения времени и маршруту торпедолова, выходящего к месту, где торпеда после достижения максимальной дистанции всплывает. Он и прошел между нами и прямой, по которой двигалась торпеда. В феврале в Черном море возникал приповерхностный канал, и поэтому антенну мы опускали на глубину 10 м. Торпедолов перемешал верхний слой воды, насытив его воздушными пузырьками (эффект сельтерской воды). Удивительно, но кроме меня, никто про эффект экранирования сигналов пеленой воздушных пузырьков не знал.

На последнем выходе все было нормально, торпедолов шел по другую сторону маршрута торпеды, и мы ее опять видели.

Испытания закончились. Кроме Сливы, я никому уже о них не докладывал. К Алещенко ходил Тесовский.

Напомню, что шел 1991 год. В марте Украина (85 %) проголосовала за сохранение себя в составе СССР. Я проголосовал против. В августе Верховна Рада объявила о независимости Украины, но это было бумажное решение — все оставалось как бы по — прежнему.

1 декабря прошел референдум о выходе Украны из Союза. На этот раз около 90 % проголосовала за, я — против. Последовав призыву: «смотрите, кто идет» я понял, что лучше не будет. Долго. Но в одном стало лучше. Об этом — ниже, в главе «Попугай, говорящий на идиш». Но пока ничего не изменилось, мы продолжали работать по заказам ВМФ и Минсудрома Союза.