Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 68)

Наивысшую награду получил Витя Костюк — орден Трудовой Славы 1‑й степени. Теперь у него был полный бант, что приравнивалось к Гертруде. Алещенко выполнил обещание, данное Костюку после испытаний «Оки» в 1963 году — сделать его Героем.

Через год получили Госпремию. Состав награждаемых при подаче заявки вызвал жесткие споры. В первоначальном списке был Валентин Слива, проведший много месяцев на Севере в качестве Председателя комиссии по предварительным испытаниям, проявивший достаточную жесткость для снятия замечаний заказчика. Но вместо него захотел быть в списке Бурау. Слива возражал, говорил, что Бурау получал за работу по «Звезде», наряду с другими темами, зарплату и премии как директор. Решающим было слово Лапия. Он сказал, что поддержка Бурау была важнейшей для успеха «Звезды». Проголосовали за Бурау. Самого Лапия в списке не было. Хотя он, на мой взгляд, в отсутствие в списке Алещенко, был претендентом номер один. Без него, как личности, та цифровая «Звезда», которая претендовала на премию, просто бы не существовала, да и из — за срыва сроков Бурау, а может быть и Алещенко, лишились бы должностей.

Нельзя сказать, что наградили непричастных. Но степень причастности была очень уж разной. По какой квоте прошел Е. Бай, да и кто он такой вообще, многим было неизвестно. В меньшей степени это можно сказать о Н. Яцюте, но он хотя бы был из когорты «они были первыми». К Сизову, как «паровозу», пробивавшему премию, претензий не возникало. Лазебный и Мирошников были для меня бесспорными лауреатами. Правда, прибор 57, единственный сложный и оригинальный цифровой прибор, разработаннный в НИИ ГП, выполняющий пространственную обработку, от начала и до конца делал Валера Бродский. Но, во — первых, считалось, что он без помощи Мирошникова с прибором бы не справился. Во — вторых, в отделе 73 делались и другие приборы (связи и сопряжения), в-третьих, с такой фамилией… А в комиссии по премиям копали глубоко (случай с В. И. Тертышным [Рог17]), и стало бы известно, что до женитьбы Бродский был Рабиновичем.

Мазепов в роли научного руководителя после Сухаревского, был просто смешон, но у него были «руки» там, где надо.

Еще один лауреат, Парфенов, писал, что «Звезда М-1», как и все последующие изделия НИИ Гидроприборов (все «Звезды», «Кентавр», «Заря»), были разработаны на основе ЦВС «Айлама». На мой взгляд, если бы не монополия «Агата», то цифровых стоек в «Звезде» было бы в четыре (если не в шесть) раз, меньше. Но наш институт выполнить разработку даже «Айламы» не мог. В сталинские времена Парфенова могли бы обвинить во вредительстве или, по крайней мере, в растрате государственных средств. Думаю, что в оборонке в области ЦВТ Минсудром был позади всех. ЦВМ «Атака» без которой не обходились ни «Напев», ни «Айлама» была разработана в 1974 году[65]. Она устарела уже в момент ее создания. Ее конструктивы использовались и в других приборах. Кроме того, она была в контуре управления и контроля, еще одна для вторичной обработки, вместе с памятью и прибором отображения. Кроме того, на ней и тех же приборах был построен корабельный БИУС «Требование-М», в Звезду не входивший.

Тем не менее, на «Агат» сыпался золотой дождь из орденов, Гос. и Ленинских премий — они завершали триаду ядерного меча Союза — их ЦВТ управляли стратегическими ракетами ПЛАРБ.

Вернемся в нашу лабораторию 135.

Людвиг был для меня не очень комфортным начальником, хотя формальные претензии к нему предъявить было трудно. Он напоминал мне Стефановича, уже ставшего во главе НИИ «Квант» [Рог17].

В работу группы не вмешивался, и не старался ее раздербанить, как это было при Москаленко. Более того, пытался даже идти навстречу в вопросах взаимоотношений с начальством.

Как — то я посетовал, что решения не что делать, а как, принимаются наверху без обсуждения с ведущими исполнителями, которые не понимают, из — за чего нужно делать так, а не иначе. Он настоял, чтобы меня взяли на совещание у Бурау, где решался какой — то вопрос, касающийся нашей работы. Коротко высказаться мне дали, но обсуждения не было и, неожиданно для меня, Бурау вещает решение и закрывает совещание. Единственное, что я успел произнести, это фраза «так быть не должно». Бурау ее услышал, сделал потом втык Алещенко, тот Людвигу, и больше на узкие совещания меня не приглашали. Алещенко объяснил, что бывает, что Бурау ошибается, но, чтобы он изменил решение, нужна подготовительная, иногда многоступенчатая работа. Спрашивать для чего — для того, чтобы не ранить его самолюбие, я не стал.

Контраст с тем, что рассказывал Ушаков о выдающемся конструкторе Лавочкине [Уш1], был большой.

Лавочкин на совещание звал всегда пару: начальника и с ним того подчиненного, который непосредственно «владел вопросом». Начальники садились по правую руку от Семена Алексеевича, а непосредственные исполнители — по левую, каждый напротив своего начальника. Лавочкин сидел в торце стола и задавал вопросы исполнителям. Иногда между ними возникали легкие трения, и С. А. внимательно слушал обе стороны. Но не дай бог, вступал кто — нибудь из начальников. Помню, он сказал И. М. Малеву, моему начальнику «Исачок! Желтая карточка. Перестань вмешиваться, а то удалю с поля! Ты здесь сидишь для „штампа“. Вот если твой подопечный ошибется, ты можешь поправить, а комментировать здесь нечего. С. А. объяснял такую форму совещания тем, что молодые далеки от политики, и поэтому от нас скорее получишь представление о правде».

Людвиг в свое отсутствие оставлял меня за начальника. Тут я еще раз понял, что в начальники не гожусь. И не только потому, что не хочу быть подчиненным его начальника (Алещенко), но и потому, что испытываю трудности при принятии персональных решений. Например, кого посылать в колхоз. Когда осталось только двое претендентов, Мороз и Горощенко, я сел с ними и пытался выяснить, что будет лучше с точки зрения их работы и семейных обстоятельств. Закрадывалась мысль, что и я бы мог стать в этот ряд. Меня бы, конечно, не пустили, как не пускали до этого ни разу, но… Саша, видя мои мучения, сказал, давайте мы сами решим. Через пять минут подошел и сказал, что в колхоз едет Мороз. Я понял, кто должен замещать Коваленко. Еще раньше я предложил Сашу на пост руководителя «контура» управления и контроля «Звезды М1–01», но это предложение встретило чуть ли истерическую реакцию Гаткина.

Второй мой прокол был в том, что я пошел, среди прочего, подписывать у Алещенко изменения в усилительной части этой же станции, подготовленные Сашей Морозом и согласованные с исполнителями и их начальниками. Когда я вернулся, Мороза не было, он пришел позже, я хотел отдать ему утвержденное изменение, но листа с ним не было. Нигде. Ни у меня, ни у Алещенко. Саша «убил» на согласование много времени, и я чувствовал себя виноватым.

Людвига хотели нагрузить руководством новых работ, в том числе ОКР. Он сопротивлялся — говорил, что не чувствует себя способным быть главным конструктором, особенно глядя на Юру Божка и его мучения. Юра — то был прирожденным главным конструктором. Наконец, его уломали, он согласился стать ГК аванпроекта «Эверест» с одним условием, что ОКР им и закончится. Что это за проект, нам было неизвестно, как оказалось впоследствии, это развитие ГАС для корабля освещения подводной обстановки.

Работал он, как казалось, в основном в одиночку. Часто обсуждал основные принципы с Божком. Привлекал Беркуту и Сенько. Заходил Красный. Кажется, участвовал Карюхин. Людвиг привлекал «своих» людей — бывших сотрудников КБ «Шторм», кабэёвскую мафию, как некоторые в 13 отделе ее называли. Единственное, что стало известно, это предложение трехмерной антенны, с приемниками в узлах рыбного трала для БМРТ. Со мной обсуждений не было, хотя как раз у меня был опыт работы с трехмерной антенной.

Сверху вниз и слева направо: Мясникова, Горощенко, Рогозовский, Селецкая, Иванов, Михайловский, Самойленко, Мороз, Гончарова, Ковалева

Кроме того, еще позже выяснилось, что для еще одного проекта — «Минотавра» — планируется и активный режим. И здесь моя компетенция была значительной, особенно в том, как обрабатывать сложные сигналы на протяженной антенне.

Общественная жизнь в 135 секторе поблекла, но не угасла. Одним из последних всплесков было 50-летие Людвига, о котором мы узнали, только когда он нас пригласил к себе отмечать это событие. Так как на этом отмечании гаткинской комнаты не было можно предположить, что празднование было многоступенчатым. Женя Михайловский сочинил очередную оду, чего — то купили в подарок.

На фото, сделанным самим именинником, отсутствуют бывшие там, но не полезшие на пирамиду Беркута, Сенько, Келембет, Мазур, Карнюхин.

Надпись, на обороте фото, гласит: «Спасибо за добрый, хороший вечер». 30.04.1987 г.

Людвиг был фотохудожником. Его хорошо оформленные фотографии с видами Киева висели в коридоре третьего этажа. Одна из них — развалины Успенского собора — осталась у меня надолго.

Во времена его начальствования я чувствовал себя недовостребованным. Уговорил Ларису Селецкую поступить в аспирантуру, чтобы стать ее научным руководителем, оформил себе ученое звание старшего научного сотрудника. С удивлением узнал, что Горбань через год после своей защиты чужой диссертации (Коли Якубова [Рог 17], в 1978 году) уже оформил себе это звание. К этому времени техническая кибернетика, как ВАКовская дисциплина, исчезла. Вместо нее появилась «Вычислительная техника, ее матобеспечение и организация вычислительных процессов». Никакие «жуки ([Рог17])» теперь не могли сказать, что это не то, что входит в компетенцию ИК, а в АН появилось отделение информатики и вычислительной техники, где секретарствовал молодой академик — ядерщик Велихов. Впрочем, Лариса могла защищаться и по гидроакустике. Лариса блестяще сдала экзамены и стала моей аспиранткой.