Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 65)
Девушкам я купил гвоздики, мальчикам сувенирные мерзавчики с коньяком.
Посидели, повспоминали смешное, потанцевали. Помянули Колю Якубова. Конец «Ритма» удался.
Квартира в Михайловском
Люди, как люди… квартирный
вопрос только испортил их
Квартира на Красноармейской нам была мала. Первую попытку расширения я сделал давно, до рождения Васи, когда строился наш институтский кооператив на Садовой. Председатель кооператива Добровольская встретила меня в штыки. Во — первых, пришел я не в первых рядах, когда искали желающих. Во — вторых, мы не так давно въехали в новую квартиру, и она считала, что права на трехкомнатную мы не имеем. После того, как я сослался на закон, по которому кандидаты и доктора наук имеют право на дополнительные 30 кв. м., и привел в пример Глазьева, она стала искать другие причины для отказа. В-третьих, она искала и успешно находила людей, готовых ее отблагодарить[61].
Это настолько ясно чувствовалось, как и то, что она по натуре мошенница, что я решил не связываться. Ради маленькой дополнительной комнаты мы должны были уехать из центра, и каждый день я бы лицезрел тех же людей, с которыми сталкивался по работе. После моего отказа история с кооперативом стала приобретать криминальный характер К469.
Очередная попытка была предпринята уже в начале 80‑х. В конце улицы Горького (Кузнечной, Антоновича), угол Ковпака, строился новый жилой комплекс многоэтажных домов. В кооперативных уже были четырехкомнатные квартиры. Первый взнос составлял чуть ли не полную стоимость нашей двухкомнатной, которая до конца еще не была выплачена. Нужны были деньги на период до конца строительства дома, который обещали построить быстро. После чего нам выплачивали стоимость старого кооператива, и долг возвращался.
У родных и друзей таких денег не было — интелихэнция. Взялся выручить Саша Москаленко. У него были некоторые сложности с теряемыми в сберкассе процентами, но их можно было решить. Правда, к определенному времени деньги нужно было вернуть и, если дом вовремя не сдадут, снова искать заимодателя. Тут с нами связалась Галя Долгинцева (Уфлянд), моя однокашница [Рог15], и вопрос был решен. За деньгами съездил Дима, это было дешевле и быстрее перевода. Все развивалось вроде бы хорошо, вносили даже дополнительные взносы на паркет, удалось посмотреть будущую квартиру — низкие потолки, маленькие, кроме одной, комнаты, но зато четыре.
А потом строительство зависло. Пуганые вороны куста боятся, а мы ждали возобновления строительства первого кооператива шесть лет — спасибо Ташкенту.
Примерно в это же время жена моего любимого двоюродного деда Семена, не так давно скончавшегося, по совету своих соседей, в том числе свойственницы, жившей там же, предложила Диме прописать его у нее.
Ничего взамен она не требовала, может чуточку внимания. После смерти дяди Сёмы (Семена Наумовича) виделись мы не часто. Но мама тетю Ксану (Ксению Лаврентьевну) навещала и поддерживала, приглашала ее на Печерский спуск. После смерти деда состояние ее здоровья ухудшалось. Соседи не хотели вселения какого — нибудь варяга, сами на дополнительную площадь претендовать не могли. Диму они видели один раз. Еще один раз я привел его чинить звонок, потом посидели и выпили чаю с принесенным тортиком. Больше Дима там не появлялся. Все мои, мамины и Нинины увещевания не действовали. Не то, чтобы Дима был решительно против, ему было пофигу. Зачем иметь свою комнату на тихой Рейтарской в малонаселенной квартире, когда дома мама готовит, стирает и убирает, а делить комнату с Васей ему было не в тягость.
К нему девушки не ходили, он сам ходил к ним. Особенно к одной. Она жила на углу Коминтерна и Саксаганского, и мама у нее была продавщицей. Почему — то у нее часто были вечерние смены, она работала допоздна и приходила поздно. Девушка где — то училась, но без особого рвения. Иногда, а часто по выходным, она отправляла Диму домой наверстывать «хвосты». Продолжалось это довольно долго.
Вдруг тетя Ксана сказала, что Диму прописывать она не хочет. Кто — то из знакомых ей рассказал, что одна старушка прописала к себе внука. Тот женился и выставил кровать бабушки в коридор.
Тогда я придумал вариант, при котором физически никто никуда не переезжает, но путем сложных виртуальных перемещений на бумаге все перемещались, и только после смерти тети Ксаны мы оказывались в трех— или даже четырехкомнатной квартире на Рейтерской. Для этого нужна была доверенность от тети Ксаны и согласие мамы. Тетю Ксану я уговорил, маму — нет. Она считала, что если написано, что поменялись, то нужно переезжать. А оставлять квартиру на Печерске она не хотела даже на бумаге.
Тут случились два события. Димина девушка вышла замуж за курсанта танкового училища, ставшего лейтенантом и уезжавшего служить. Все это время она встречалась с ним тоже, по выходным, а Дима был запасным вариантом. Для Димы это был удар.
Второе событие — тетя Ксана умерла, и ее комната отошла государству. Кто не успел, тот опоздал.
Неожиданно Витя Крамаренко, перешедший в мою группу из 12 отдела, поведал, что Лена Коваль оттуда ищет вариант обмена своей трехкомнатной квартиры на двухкомнатную кооперативную. Мы встретились с Леной. У нас было только коридорное знакомство. Я знал, что она работала в группе (лаборатории) Резника, когда он туда перешел, а она посещала мои лекции по цифровой обработке сигналов. Лена была еще недавно яркой женщиной с несколько экзальтированным характером[62].
Сейчас она несколько поблекла и стала более сдержанной. Достаточно быстро мы договорились. Лена боялась, что после смерти матери ее одну в трехкомнатной квартире не оставят, а заставят переселиться на массивы в однокомнатную. О приватизации тогда никто и не мечтал. В кооперативной квартире она была застрахована от переселения, кроме того, она приобретала капитал — ее квартиру продать было невозможно, а нашу — в любой момент. Так как в жилье она не нуждалась (жила у мужа в собственном доме), то можно было, например, купить «Жигули».
Окнами квартира выходила на тихий Михайловский переулок. От «рулетки» — теперешнего Майдана — было 150 метров. Квартира находилась в пятиэтажном доме «квазисталинской» постройки 1938 года, т. е. дом был ровесником Лены. Дом носил следы тотальных тогдашних посадок — похоже, что его строили зэки, а надзор за строительством никто не вел. Внутреннюю штукатурку, проложенную дранкой, можно было проткнуть пальцем. Но тогда мы этого не знали. Внешне дом производил приличное впечатление — высокие потолки, вестибюль с колоннами под мрамор.
Квартира была «убита» — не ремонтировалась очень давно. Общая площадь была больше 70 м2, хотя жилая составляла всего 45 квадратных метров.
Мы должны были передать Лене квартиру, выплатив при этом в кооператив остаток ссуды и сделав ее членом кооператива — т. е владельцем квартиры.
Решающую роль в обмене играла жилкомиссия Московского района, по месту нашего жительства. Комиссия заподозрила неравноценность обмена. Причем они считали, что он неравноценен в обе стороны. С одной стороны менялась бóльшая площадь, расположенная в самом центре, на меньшую. С другой стороны, менялась бесплатная государственная квартира на кооперативную, имеющую реальную стоимость. А доплаты и любые денежные операции были официально запрещены. Настойчивость проявляла молодая, но очень подержанная, хорошо одетая женщина со светло — зелеными совершенно прозрачными бл*дскими глазами. «Ну, обоснуйте обмен. С 4‑го этажа на 16‑й и государственную, которую не продашь, на кооперативную, за которые, в случае отъезда можно получить деньги». Я объяснил, что в доме на Михайловском 4 высоких этажа, и инвалиду (лежачей больной) ни спуститься, ни подняться невозможно. А на Красноармейской круглосуточно и без сбоев работают два лифта, один из них грузовой, куда входит и коляска и носилки. Заявительница работает в НИИ Гидроприборов, из которого уехать в эмиграцию невозможно. Кроме того, напротив дома находится НИИ «Квант», где работает зять больной матери заявительницы. Сама она собирается тоже переходить в «Квант», чтобы быть рядом. «А к кому в „Кванте?“» — вдруг спросила молодая дама. «К Гаю или к Черевко», не раздумывая ответил я (туда звали меня, а вовсе не Лену Коваль). Что-то мелькнуло в ее глазах, и она вдруг согласилась. Разрешение мы получили. Вовремя. Через неделю мама Лены умерла.
Лену я некоторое время не беспокоил, а мы продолжали возню с документами на переоформление и подготовку к переезду. Вдруг Лена сама дня через три после похорон пришла ко мне и сказала: «Олег, извини, но обмена не будет». — ?! — «Были поминки, пришел брат, пьяница и гуляка, давно живущий отдельно и к маме не приходивший и не помогавший. Мы хорошо посидели. Тут он расплакался и сказал: „Лена, это же наша с тобой квартира, в которой мы выросли, как же ты продаешь наши корни, да еще и меня в расчет не берешь? Не меняй!“ Я решила не менять, будь что будет!»
Не знаю, как точно описать мое состояние. Начались какие — то возражения, часть документов была уже оформлена, теперь предстояло делать обратное переоформление. Я настаивал на выполнении договоренностей, но навстречу идти она не хотела. Дело в том, что вступил в игру муж. Пока мать была жива, путь ему в квартиру на Михайловском был заказан, а теперь он решил играть на стороне Лены. Для решительных переговоров она прислала его к нам в НИИ на проходную. Я приготовился, взял у кого — то японский диктофон и записал наш с ним разговор на него, из которого был ясен противозаконный характер их действий — они решили, не сообщая о смерти матери, прописать туда его и еще кого — то, а потом уж разбираться с квартирой. В конце он заподозрил что — то, так как я все время переставлял кейс так, чтобы микрофон был направлен в нашу сторону. Он сказал, что если я рассчитываю на запись нашей беседы, то в суде она к рассмотрению принята не будет. Парень был ушлый, высокий и статный, похожий на Логунова (мужа Якубовской), перешедшего к нам из «Кванта».