Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 63)
В сентябре 1973 года Фейнберг, назначеный председателем госкомиссии по пуску реактора РБМК‑1000 на 1‑м блоке Ленинградской АЭС, вернулся из командировки на ЛАЭС и сказал Румянцеву: «Саша, мы создали такое, что умом человеческим уже не объять. Пустим реактор к 7 ноября с малым числом каналов. И потом вернемся к вашим расчетам. Пока доберемся до полной загрузки активной зоны, будет время все заново проверить и уточнить».
Мой коллега Руслан Зацерковский еще до Чернобыля, когда обсуждались достоинства и недостатки РБМК‑1000, говорил, что это — советский национальный проект и разработчкикам нужно дать возможность довести его до кондиции. Действительно, когда его начали разрабатывать и выпускать, требования безопасности соответствовали тогдашним нормам. Но нормы за десять лет за рубежом сильно повысились и соответственно меры по безопасности с соответствующими устройствами защиты, регламентами и инструкциями. У нас этого сделано не было — «работает же!»
Фейнберг еще успел сказать Румянцеву: «Атомная энергия — не для этих поколений людей».
Фейнберг был единственным, кто мог убедить Александрова принять срочные меры по изменению параметров. Но он не собирался делать это публично, на защите диссертации Румянцева. Не сбылось. В октябре 1973 года Савелия Моисеевича не стало.
Нельзя сказать, что предупреждения не были вообще услышаны. Средмаш разослал по своим реакторам предупреждения и просил Долежаля внести изменения в регламент, касающийся работы на низких мощностях. Но это все кануло в болото — такие ситуации не встречались и о предупреждениях забыли.
Александров был еще в 30‑х годах [Рог15] хорошим физиком и «хорошим парнем». Он нашел ошибку Иоффе в создании аккумуляторов большой мощности в малом объеме, которую Иоффе помогли сделать Курчатов и Синельников. Но сделал это тактично, в совместной статье с Иоффе. Заменял с 1946 по 1954 год Капицу на посту директора Института Физпроблем, когда Капица был под домашним арестом в Жуковке.
Вернувшись в институт Курчатова, он постепенно становился все большим начальником, отвечавшим и за плутониевые, и за энергетические реакторы, и за реакторы для подводных лодок. Он был ответственным от АН за все проблемы флота. Постепенно стал бронзоветь, хотя оставался хорошим парнем, но все меньше физиком. Критику работ, которые вел, уже терпел все меньше.
Когда Румянцев вернулся из шестилетнего пребывания в Вене в МАГАТЭ, он получил пост зам. директора нового Отделения вычислительной техники и радиоэлектроники. Для его развития уже было выпущено Постановление ЦК и Совмина о строительстве громадного вычислительного центра с суперкомпьютерами, включая американские «Cray».
Программный комплекс Румянцева был к тому времени уничтожен. Проблемы РБМК перестали волновать научное руководство реактором. Румянцева беспокоило введение «усовершенствований», в том числе новых укороченных стержней.
В 1975 году А. П. Александров стал Президентом АН СССР. Фактическое руководство реакторными направлениями перешло к заместителю директора Института В. А. Легасову, талантливому химику, специалисту по благородным газам.
13 ноября 1984 Румянцевым на партхозактиве была изложена программа развития вычислительной базы Института на перспективу 10–15 лет в рамках реализации Постановления ЦК и Совмина. Программа разрабатывалась вместе с И. Н. Поляковым (будущим директором ИАЭ), при активном участии председателя Совета пользователей ЭВМ Л. В. Майорова. При представлении программы было подчеркнуто, что недостаток вычислительных мощностей не позволяет в необходимой мере анализировать безопасность принимаемых проектных решений по АЭС, и что наиболее вероятным кандидатом на тяжелую аварию являются новейшие блоки РБМК со всеми внедренными в них усовершенствованиями. Острую нехватку вычислительных мощностей и риск «недоделанности» проектов реакторов подчеркнул Л. В. Майоров. В первом ряду конференц — зала сидели А. П. Александров и В. А. Легасов. Легасов бурно реагировал на услышанное, перейдя на личные оскорбления в адрес Майорова. Александров в основном молчал, но настолько близко к сердцу принял эту информацию, что спустя три дня поставил вопрос об упразднении Отделения, что и было сделано. После Чернобыля из лиц, имевших прямое отношение к созданию АЭС с реакторами РБМК лишь один человек, Анатолий Петрович Александров, публично взял всю вину за аварию на ЧАЭС на себя. И сразу же ушел с постапрезидента АН, а через два года — с поста директора ИАЭ им. Курчатова. Легасов, подвергнутый чуть ли не остракизму со стороны ученых, покончил с собой. Александров затыкал им все дыры и хотел сделать своим наследником на посту президента Академии. Сам он этот пост получил почти случайно [Хал].
«Парня в горы тяни, рискни, не бросай одного его, пусть он в связке одной с тобой, там поймешь, кто такой». Александров понял это, когда Легасов через год после Чернобыля стал выступать против него.
Легасов тоже понимал свою ответственность — он влез не в свое дело, единолично принимал сомнитетельные решения. Например, засыпка реактора доломитами, а по сути, песком, привела к образованию радиоактивных аэрозольных облаков, оросившх радиоактивными осадками Белоруссию, Украину, Польшу, Швецию.
Вел он себя в Чернобыле геройски — такое впечатление, что не собирался жить долго. Отмечал, что партийное и советское начальство Припяти и руководство станции вело себя так же, как в начале войны и в октябре 1941 года при панике в Москве.
Долежаль тоже ушел с поста директора НИКИЭТ, но не каялся — он многократно письменно во всех инстанциях просил и требовал не строить РБМК в европейской части Союза. Эти просьбы были блокированы Александровым. За неправильные конструктивные решения и даже регламенты и инструкции Долежаль не считал себя ответственным — где же был научный руководитель с громадным институтом, призванный контролировать все решения, влияющие на физические процессы? Дожил Долежаль до 101 года.
В Минсредмаше, Комитете по атомной энергии, научные руководители были главнее главных конструкторов, не говоря уже о директорах (Курчатов, Харитон).
Беда Чернобыля была не в том, что одна из точек зрения победила: так всегда бывает, когда приходится принимать практические решения, а в том беда, что оппонирующие точки зрения были заглушены быстро, намертво, полностью. Это быстрее удалось, чем заглушить реактор в Чернобыле. При правильном («богобоязненном») обслуживании в Средмаше первый блок РБМК‑1000 на ленинградской АЭС (Сосновый бор) проработал (не без сбоев) 45 лет (с 1973 по 2018 год).
Мама и Клава
Вернемся к Оле. После отъезда Васи из Купавны
Оля перебралась к подруге в Москву. 19 августа к ней приехала мама и забрала ее в Калинин (Тверь). Там жила ее институтская (может быть еще и техникумовская) подруга Клава. Она всю жизнь работала в Магадане, а к пенсии им разрешили купить кооперативную квартиру в Калинине. Клава жила одна и приютила маму с Олей.
23 августа родилась Юля. Вернулись они в Киев к ноябрю. Юля росла послушным ребенком. Оля переживала непростые времена, и была, на мой взгляд, излишне строга к ней.
Юле год
Юля росла и быстро развивалась. Влияние Чернобыля на ней видимых следов не оставило. Через 20 лет она стала лучшим солдатом Израиля по своей специализации. Юлечка — мягкий человек, но в армии ее прозвали «Craisy russian». Она была строгим командиром, и требовала от своих подчиненных и курсантов неукоснительного соблюдения устава и инструкций. Известно, что они в армии, особенно в армии Израиля, написаны кровью.
Еще когда ей было лет восемь — девять, я привел ее в парке развлечений на один из водных аттракционов. Он был не сложным, и не опасным, но дети допускались туда с 10 лет. Контролеров допустить туда Юлю я уговорил, а Юлю — нет.
Оля с Юлей 1989 г.
Если бы так же соблюдали регламенты и инструкции взрослые дяди — «специалисты» в Чернобыле!
«И при всей квалификации тут возможен прекос: это все же радиация, а не просто купорос». Через 7 лет в Европе, когда нас спрашивали, откуда мы, и узнавали, что из Киева, нас иногда просили уточнить — где это. «Возле Чернобыля» отвечали мы. Ответ был понятен всем.
К сожалению, Чернобыль не прошел бесследно для нашей семьи. Об этом ниже в главе про маму.
Оля после беременности похудела и оставалась такой еще несколько лет.
Через два года у нас на фирме решили, что наша база в Ракитном не затронута радиацией и решили ее вновь открыть. Вася уже вырастал из Ракитного, и пришла очередь Юли окунуться в его лечебный климат. Тех, чьи семьи нуждались в отдыхе на базе, призвали поехать на выходные рыть траншеи для нового водопровода. Руководил десантом зам. председателя профкома Юра Шукевич, который работал у меня в группе и был замом по «Ритму». Тогда мы и пообщались с ним чуть ли не в последний раз. Наукой он уже давно не хотел заниматься — его влекла общественная деятельность.
В первый — 1988 год с Олей и Юлей поехала мама.
В следующем году она уже поехать не смогла.
Премия по «Ритму»
Неожиданно руководство института вспомнило о второй части премии по «Ритму». Бурау не хватало до шести окладов, положенных ему в качестве премий по темам. Премии за темы Бурау и Алещенко в предыдущие годы превышали максимум, и они о «Ритме» не вспоминали — премировать работников по другим темам было важнее. Почему — то плановые службы (Казанцева), которые помогали мне по «Ритму», этот вопрос упустили. У меня уже был печальный опыт, когда получившая хорошие отзывы «Ромашка», премию не получила — подали премию на проваленную Недельским НИР, которую еле спасли на комиссии от провала [Рог 17].