Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 62)

Поздно вечером я позвонил Оле и сказал — собирайся. Удалось дозвониться и до Купавны, где жили Нинины родственники — они сказали, конечно, приезжайте. Вместе с Олей мы отсылали Васю, обрадовавшемуся внеочередным каникулам.

30 апреля, где — то часов в 11 я появился на Киевском вокзале. У кассы стояла не очередь, а толпился народ, правда не очень многочисленный, человек 20–30. «Билетов нет» — висело в воздухе. Я решил стоять до конца. На всякий случай я поинтересовался — куда билетов нет. «А никуда нет, все хотят на праздники домой, к родичам». «А мне в Москву!». «Тю» — сказали окружающие — «пропустите его — ему в Москву!» Меня пропустили, и я взял билет на ближайший вечерний поезд, проходящий, то ли из Будапешта, то ли из Берлина.

1 мая Оля с Васей были уже в Купавне. А я пошел, нет, не на демонстрацию, а на Саксаганского, предупредить кузину Рену и ее дочку Юлю на нее не ходить. Но они уже ушли, и я еще успел дойти до нашей институтской колонны, выпил с ними, но дальше не пошел.

Демонстрацию принимал Щербицкий со всем украинским Политбюро, генералами, и даже внуком. Демонстрацию Щербицкого заставил проводить Горбачев — «чтобы паники не было». Под этим лозунгом долго скрывали то, что на самом деле произошло в Чернобыле. Это привело ко многим дополнительным жертвам и безвозвратной потере престижа Советского Союза в мире.

После майских праздников билеты на поезда в Москву и на Север было не достать. А к 9 мая из поезда № 1, отходящего от первой платформы, выбрасывали цветные телевизоры и передавали через окна детей.

Проходящие поезда останавливались в Дарнице или Протасовом Яре. Оттуда же отправлялись поезда в Москву.

Сосед по дому из НИИ «Квант» поинтересовался, где Вася. Его сын учился в параллельном классе. Узнав, что он под Москвой, он удивился. Им 5 мая на партсобрании сказали, что никакой опасности нет, панику разводить не нужно и коммунисты должны показать в этом пример, например, дать детям нормально закончить четверть. После чего (может быть, в этом случае, и вследствие чего) детей начали массово забирать из школ, в том числе подшефной «Кванту» 32‑й школы.

С каждым днем уезжать становилось труднее. Паника ширилась. Бегство киевлян без потерь не обошлось. Мой сотрудник Саша Мороз во время эвакуации потерял грудного ребенка, и потом нехорошо смотрел на меня — почему я успел отправить своего вовремя.

Одноклассник Вова Фесечко лишился жены. Он ее с большой уже дочкой отправил довольно рано. Сам принимал экзамены в КПИ. Прибыв их проведать, он застал ее в положении, не вызывающим сомнений. Мужчина был с ней не первый день. Она обвинила во всем, включая Чернобыль, Вову.

Одноклассница Наташа Владимирская (Беляева, см. [Рог13]) ушла с работы и увезла сына на юг Украины.

К 12 мая школа потребовала Васю обратно. Но не для того, чтобы заканчивать четверть, а чтобы оздоровить класс на западном берегу Крыма. Его срочно отправили из Москвы. Диму подрядили мыть (дезинфицировать) вагоны и Вася в тот же день со станции Протасов Яр отправился в Крым, на Западный берег, в Черноморское. Персонал пионерлагеря встретил их не очень любезно — не свои. Сопровождавшие их учителя действовали по правилу: «как бы чего не случилось». Хотя жили они на берегу моря, в море их практически не пускали — только на полчаса в огороженный «лягушатник» — при том, что Вася занимался плаванием, а плавать было негде.

Мы жили в Киеве, пренебрегая всеми страшилками. Может быть, напрасно я вышел 9 мая на первый этап «Велогонки мира». Гонка первый и последний раз заехала в Киев. Соблазн был большой — все можно было видеть вживую, пройдя два — три квартала до Крещатика и дальше до бывшей площади Ленинского комсомола (ныне Европейской). Солнце палило нещадно. Как раз в этот день до киевлян дошла радиоактивная пыль.

Причин аварии было много. Физика происшедшего до сих пор до конца не ясна.

Но главная, не оспариваемая причина, была в том, что реализовались следствия из положения «техника в руках индейцев». Техника была ядерной, а индейцы — инженеры и физики с дипломами не только украинских вузов, часто не по специальности. Главный инженер Фомин, отвечающий за безопасность станции, в том числе за проведение экспериментов, имел заочное образование вуза, в котором физика преподавалась два семестра. На вопрос судьи как же он решился принять такой пост, он ответил — мне предложили, я согласился, попросив подобрать мне заместителей, которые физику учили.

Практически весь персонал состоял из своих людей. Они многого не понимали и ничего не боялись. Это была не первая авария на станции. В 1982 году при проведении эксперимента по остановке 1‑го блока были нарушены 11 правил регламента, но в последний момент реактор удалось остановить, хотя выгорел один канал, и зона вокруг него перестала быть рабочей. Главный конструктор Долежаль (в меньшей степени Александров) добивались смены персонала станции — напрасно. Обком и ЦК Украины стояли за свои кадры.

Один из немногих грамотных специалистов — зам. главного инженера Дятлов, имел проблемы с психической лабильностью. Он решил проводить эксперимент во чтобы то ни стало и именно ночью 25 апреля.

Сам эксперимент был ни с кем из «атомного» начальства не согласован — ни с Минсредмашем, ни с научным руководителем Александровым (ИАЭ), ни с главным конструктором Долежалем (НИКИЭТ). Более того, в это время в Чернобыле работала комиссия Атомнадзора и от нее эксперимент тоже скрыли. Согласовывали со своими — чиновниками из Минэнерго. Все хотели к первомайским праздникам срубить по сто рублей.

Дятлов был «грамотный, но неорганизованный и неисполнительный. Жесткий. Операторы, участвовавшие в эксперименте, побаивались Дятлова». На суде он аппелировал к отсутствию ясных запретов на отступления от регламента и указаний, что это может привести к серьезной аварии.

Это напоминает иск американки, погубившей котенка — она решила посушить его в микроволновке — к ее производителю. «Нигде не написано, что этого делать нельзя».

На суде Дятлов признал свою вину частично: в нарушении регламента и программы. Эти действия и его приказы и привели к трагедии.

На других станциях этого боялись — все знали, что всего в регламенте не напишешь, но опыт окружающих и вся атмосфера Средмаша способствовали почтительному отношению к смертоносной технике.

Когда энергетические атомные электростанции этого типа стали строить для Минэнерго, многое было сделано и в конструкции и в регламенах для «защиты от дураков». Многое, но не все. Жадность и зависть — две из трех причин всех несчастий полностью заглушили третью — страх, который помнили отцы — основатели, постаравшиеся передать его своим наследникам. Страх перед атомным богом, не до конца понятым, и перед людьми — в том числе перед руководителями Атомного проекта, включая «смотрящего» от вождя Лаврентия Палыча.

На суде, состоявшемся в Чернобыле через год после аварии, руководство станции предстало не только некомпетентным, но и мизерабельным. Главный инженер обвинял погибших операторов в незнании физических процессов, а Дятлова в пренебрежительном отношении к программе и регламенту «от избытка знаний». Дятлов, кроме оправданий, высказывал претензии к конструкторам реактора. Здесь он был прав.

В 60‑х годах А. П. Александров стал, кроме всех остальных своих должностей, научным руководителем РБМК‑1000. Его заместителем являлся профессор Матвей Моисеевич Фейнберг, возглавлявший 14 сектор ИАЭ. В 1966 году в сектор пришел (был переведен от Долежаля — главного конструктора и начальника НИКИЭТ) молодой специалист А. Н. Румянцев. Он занялся программным моделированием работы реактора и создал целый комплекс программ. В процессе моделирования были получены настораживающие результаты. Шаг между графитовыми блоками по вертикали (25 см) был выбран неправильно — он приводил к значительному положительному эффекту реактивности, что могло привести к возникновению больших и неконтролируемых неравномерностей энерговыделения по объему реактора. Но к этому времени основные проектные характеристики РБМК были уже утверждены и для их изменения нужны были веские причины.

С появлением БЭСМ‑6 Румянцев с коллегами разработал комплекс программ для трехмерного нейтронно — физического и теплового расчета канальных реакторов. В основу моделирования был положен метод Галанина — Фейнберга. Моделирование показало опасность работы реактора на малой мощности. Были предложены и проверены методы устранения негативных эффектов, но они были проигнорированы проектировщиком — НИКИЭТ.

Незнание или игнорирование этих эффектов в последующих (без участия Румянцева) «усовершенствованиях» привело к тому, что на ЧАЭС и Игналинской АЭС были укорочены графитовые вытеснители на концах стержней управления и защиты. Это усугубило отрицательные явления, особенно концевой эффект. Предсказанные моделированием эффекты нашли подтверждение при пусках реакторов на ЧАЭС и на Игналинской АЭС и аварией на 4‑м блоке в Чернобыле.

До этого Румянцев защитил в июне 1973 года кандидатскую диссертацию по физмат наукам по моделированию работы реакторов канального типа. Председателем Ученого Совета был Александров. Фейнберг (зам. Председателя Совета) посоветовал убрать из диссертации результаты, ставящие под сомнения принятые проектные параметры РБМК‑1000. Руководителем диссертации перед защитой он назвал своего зама Шевелева. Защита прошла успешно.