Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 61)
В то время там было кладбище автомобилей, содержащееся в образцовом порядке. Вася удивился — это сколько же автомобилей можно восстановить, если постараться! Но для сванов эксплуатация и ремонт автомобилей были еще непривычным делом. Еще недавно перевалы в Грузию на зиму закрывались, и связь с цивилизацией прерывалась.
Через день мы поехали вдоль Ингури в Зугдиди. Удивили, при весьма посредственном состоянии дороги, новенькие бетонные ответвления от нее к домам и саклям, стоящим в стороне от дороги. «Что это?», спросили мы водилу. «Цемент с плотины Ингурской ГЭС умыкали», спокойно ответил он. «А если что с плотиной случится»? «Так их же дома выше плотины стоят — их не коснется». Ингурская ГЭС на то время имела самую высокую плотину в СССР — 271 метр.
Приехали в Зугдиди. Бросилось в глаза обилие милиционеров в генеральских фуражках. Они были, оказывается, рядовыми, но собирали дань, превышающую генеральскую зарплату, и считали, что им по деньгам положена такая фуражка.
Мы пошли в кассу Аэрофлота, чтобы получить деньги за неиспользованный билет. Кассирша нас не приняла, отправила к старшей. Та была в форме, без генеральской фуражки, но с генеральским бюстом, в форму не помещавшимся. Она взяла двумя пальчиками билеты и спросила — что это такое. Получив объяснение, она сказала: «вот, из — за этих 17 рублей вы отвлекаете меня от дела? Нет денег — не нужно в Грузию приезжать»! Я «возбух», и Нина меня с трудом успокоила — не трать нервов и времени. Деньги нам выдали. Не везло мне в общении с грузинами — ни в Сухуми [Рог17], ни здесь. В отличие от Нины.
Выяснилось это в Очамчире, куда мы приехали на следующий день. База почти на пляже, теплое и чистое, особенно с утра, море. Кормили там нормально, за фруктами и другими вкусностями мы ходили на базар. Однажды мы возвращались с базара, и я отстал от Нины, чтобы поправить покупки, не влезающие в сетку. Слышу: «Олег»! Догнал Нину, остановившуюся с изумленным лицом. «Представляешь, иду, копаюсь в сумке, понимаю, что мне нужны еще деньги, и говорю тебе: дай мне десять рублей, и вижу пятьдесят. Удивляюсь, смотрю, а они в волосатой лапе и вкрадчивый голос: „пойдем, гораздо больше дам“». В Очамчире 1985‑го было безопаснее, чем в Сухуми 1965‑го, но бдительность терять тоже было нельзя.
Второй случай был на том же базаре. Я старался не терять Нину из виду. После того, как мы практически все купили, какой — то красноречивый господин уговаривал Нину купить груши. Они были какого — то элитного сорта, очень хороши на вид и даже пахли — значит, есть их нужно было сразу. Сколько, спросила Нина. Он назвал цену. Цена за килограмм (например, полтора рубля) была выше, чем у других. Лежало там килограмма два с половиной. Нина с позиции пресыщенного покупателя спросила: «Что, за всё»? Продавец задохнулся от возмущения, и мы с Ниной стали уходить с базара. Когда мы были уже у выхода, вдруг раздался его истошный возглас: «Нина, Нина!» Мы обернулись. «Бери всё»! Вкуснее этих груш я, кажется, никогда не ел.
Запоминающимся был и наш запланированный мной выезд в пещеру Абрскил возле села Отап. Нам выдали резиновые сапоги, и мы сначала брели, пригнувшись, по неглубокой в это время года речке, потом чуть ли не на четвереньках сквозь низкие своды, и, наконец, попали в залы. Вел нас энтузиаст и один из открывателей пещеры. Рассказывал легенду об Абрскиле и о строении пещеры. В одном из залов были не только сталактиты и сталагмиты, но и сталагнаты (сросшиеся сталактиты и сталагмиты). Вот на них, включив подсветку от аккумулятора (мы шли с фонариками) он сыграл нам одно из своих сочинений. Звучание было похоже на ксилофон, и все вместе произвело известное впечатление.
После Очамчиры я еще в Киеве заказал на несколько дней места в Новом Афоне. Там, в бывшем монастыре, недавно отремонтированном, работала турбаза «Псырхца». Заказ подтвердили, но сказали, что мест нет. Внеплановых туристов размещали только при наличии свободных мест. Предъявил им билет действительного члена Географического общества. Сработало. Предложили два варианта. Когда Вася услышал, что один из вариантов — жилой автоприцеп Бастай, он прямо загорелся. Сначала нам понравилось. Но оказалось, что за день бастай нагревался, и ночью было жарко и душно. Как и вообще в Новом Афоне. Прохладно было только в знаменитой Новоафонской пещере. До залов туристов доставлял по туннелю вагон метро. Оформление тоже было метростроевское. Залы были большие, щедро иллюминированные, народу много и после пещеры Абрскила нам показалось это слишком урбанизированным.
Прохладно было и в бывших кельях и трапезных монастыря. В библиотеке я прочел книжку про сталинский передел Армении и Азербайджана, для которого он самолично приехал в Закавказье и отдал Нахичевань и Нагорный Карабах (последний вопреки решению Политбюро) азербайджанцам. В книге говорилось о той пороховой бочке, на которой живут с тех пор в Нагорном Карабахе местные жители. Как ее пропустило ЛИТО? Через пять лет бочка взорвалась.
Хачапури по-аджарски
В Новом Афоне было не только жарко, но и влажно. Нина, так хорошо чувствовавшая себя в горах и в Очамчире, здесь как — то увяла. Из — за этого мы даже не дошли до Иверской горы и развалин Анакопеи.
В Сухуми бывали, не помню, ходили ли в Ботсад и в Обезьяний питомник. Перед вылетом мы пошли в Нартаа — ресторан — кафе в национальном стиле на набережной, недалеко от бывшей гостиницы «Тбилиси». Там съели «правильное» (аджарское) хачапури из печи. Неожиданно там оказалось и вино «Чхавери» — единственное абхазское номерное вино из сталинского списка 30. Все было вкусно и недорого.
Кавказ стал одной из скреп семейных воспоминаний. А хачапури через 30 лет вошло в семейное меню.
Чернобыль и Юля
Атомная энергия — не для этих поколений людей.
В выходные 26 и 27 апреля 1986 года были чудесные солнечные дни. На Десну мы не ездили, но где — то долго гуляли.
Утром 28 мне позвонил молодой сотрудник первого отдела (которому я должен был выделять премии из нашей темы) и доверительно посоветовал наполнить ванну водой и пользоваться ею для питья и приготовления пищи. Заклеить окна и поменьше выходить на улицу. В Чернобыле произошла авария на атомной электростанции и это опасно. Стала появляться информация, но не очень определенная.
Первыми почувствовали и даже измерили «что — то нехорошее в воздухе»[59] утром 28 апреля шведы. Они сначала грешили на свою станцию, но потом убедились, что радиоактивное облако пришло с юга. Попросили своего корреспондента в Москве узнать, «не слышны ль в саду у них шорохи».
28 июля вечером в понедельник в Швеции наступил траур. Но скорбели отнюдь не по поводу радиации. Причиной был проигрыш Швецией финала чемпионата мира по хоккею в Москве сборной СССР. Шведы проигрывали 0:2, сравняли счет, напирали и… пропустили в контратаке гол Быкова на 56‑й минуте.
В программе «Время» успеху советской сборной было уделено большое внимание. Под эту радостную весть ненароком сообщили, что «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия».
После этого «Радио Швеции», уже рассказавшее о радиоактивном облаке и повышенной радиации стало «давать подробности». Там было кому. «Блестящий новостник», а потом редактор русской службы радио Славик БочваровК445 сначала учился в нашей группе на физмехе [Рог15], потом окончил специальность «физика изотопов», бывал на урановом комбинате в Желтых Водах, работал в Дубне, как представитель Болгарии.
Из письма одной читательницы в русскую службу:
У каждого был свой Чернобыль. Расскажу о своем.
29 апреля позвонила сестра Оля и попросила разобраться в ситуации — она ждала ребенка, а слухи о произошедшем и его возможных последствиях ее тревожили. В ней проснулось еврейское чувство опасности, раньше никак не проявлявшееся.
Я постарался Олю успокоить, насколько возможно. Она попросила узнать подробнее. Я стал выяснять ситуацию у тех, кто был поближе к ядерной физике. Беседы со знакомыми сотрудниками института Ядерной физики ничего не дали — они отвечали стандартными успокаивающими или уклончивыми словами.
До Жени Гордона в Черноголовке дозвониться не удалось. Физик — теоретик Дима Лехциер сказал, что ничего опасного нет — далеко (100 км по прямой). Впоследствии он говорил, что его ответ основывался на сведениях по Гражданской обороне при атомном взрыве, которые его заставляли многократно учить.
Что — то мне показалось в ответах подозрительным. Вечером я засел за «Физическую энциклопедию» и понял, почему все дудели в одну дуду. Они предполагали, что эквивалентная по заряду атомная бомба была «чистая» — т. е. при взрыве ее поражающее воздействие направлено на разрушение сооружений и всего живого в ограниченном радиусе. А нужно было рассматривать другую модель, в которой «бомба» грязная, т. е. ее главное воздействие — радиация. Наиболее опасна она для стариков, детей и беременных.