Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 53)
Пришлось удовлетворять свои малые и большие потребности, как и на большинстве тогдашних яхт, через борт. Если для мужского экипажа малые потребности не представляли трудностей в выборе места — главное — это держать, да, не нос, но по ветру, то большие дела требовали сноровки. Не знаю, как бы вел себя в такой ситуации Алещенко, чью любимую поговорку: «если делать, то по — большому» приходилось вспоминать при разных обстоятельствах. Сомневаюсь, что это доставляло бы ему большое удовольствие. Для совершения дела требовалось пробраться на нос яхты, пролезть сквозь вырез в носовом релинге, спустить штаны и, перехватывая руки, сесть в позу орла, ниже палубы яхты, опираясь ногами на ее на разные борта вокруг носа, держась руками за релинг. При этом нужно помнить, что на Камчатке вода холодная и штаны, часто ватные и на подтяжках. Все это требовало внимания и координации. Успешно выполнив задачу, иногда можно было обойтись без бумаги, так как заботливый океан не забывал плеснуть набегавшей волной солененькой водичкой. Совсем как в современных японских унитазах, только там водичка теплая, напор поменьше и еще музыка играет.
Черный парус двигался на нас со скоростью 40 км/ч
На юг мы шли под мотором, и наконец — то мне доверили штурвал. Оказалось, что яхта хорошо слушается руля и прощает ошибки новичкам. Конечно, нужно было учитывать ее инерционность, но после практики с «управлением» луноходом [Рог 17], где задержка в исполнении команды составляла около восьми секунд, привыкнуть к управлению яхтой было легко. Во время длинных галсов я оставался длительное время один на палубе. Одно происшествие меня напугало, и я был в шаге от того, чтобы позвать капитана.
Он уже близко
Заметил вдалеке черный парус и удивился — их на Камчатке, да и в Союзе тогда практически не было. Еще больше удивила скорость, с которой он перемещался сначала галсами, а потом и прямо на нас — по грубой оценке — быстрее моторной лодки, не говоря уже о яхте. Когда положение стало угрожающим, я понял, что это не парус, а хвостовой плавник косатки — самца. Намерения у него были самые решительные. Если он решил напасть на нас, то на такой скорости, имея массу 8–10 тонн, своим носом мог бы легко проткнуть нашу стеклопластиковую яхту. Вниз я не успевал, примеривался добраться до рынды, но тут чудище исчезло. Я уже хотел ущипнуть себя, но догадался посмотреть на другой борт — самец выплыл на поверхность метрах в двадцати. Тут же последовала атака еще одного самца, но я уже не собирался никуда бежать. Потом первый развернулся и повторил маневр. То же проделал второй, а потом и невесть откуда взявшийся третий. Они играли. Тренировались атаковать добычу — нужно было точно рассчитать момент нырка под яхту с учетом ее большого и тяжелого киля. Обычно косатки, сжирающие при необходимости всех, включая китов, сивучей и своих сородичей — дельфинов, к человеку относятся нейтрально. У кого крепкие нервы, тот может посмотреть, что бывает с людьми на берегу океана К377. Попытки установить связь с постом в Березовой, ни мои попытки связаться с Лёпой успеха не имели.
Перед возвращением в Петропавловск я стал невольным свидетелем одного значимого события. Была ночь на 1 сентября. Мы находились в дрейфе. В каюте было душно, и я улегся на палубе на какой — то найденной в кают — компании решетке, прикрывшись спальным мешком. Не спалось. Часов в пять в ясном, светлеющем небе заметил большой самолет, летевший довольно высоко в странном направлении — с северо — запада на юго — восток, пересекая Камчатку у Петропавловска. Хорошо были видны зеленый и красный навигационные огни на концах крыльев. Потом я заснул. Через несколько часов, когда мы подходили к Петропавловску, все англоязычные и русскоязычные радиостанции взорвались сообщениями о том, что русские сбили южнокорейский пассажирский лайнер Боинг‑747 рейса Нью — Йорк— Сеул. Он дозаправился в Анкоридже на Аляске, пролетел возле Камчатки и Сахалина и был сбит ракетами возле острова Монерон. Наши долго молчали. Первое сообщение было о том, что американский самолет — разведчик R-135 нарушил советское воздушное пространство (закрытые зоны) сначала над Камчаткой, потом над Сахалином. Его сопровождали советские истребители и сообщали ему о его нарушениях, требовали его приземления, но он не отвечал и «удалился в сторону моря». Американцы настаивали, что самолет сбили обдумано.
Кто — то из советских дипломатов чуть ли не в ООН повторил мем об удалении в сторону моря.
Мне кажется, что через пару дней выступал кто — то из военных, может быть, маршал Соколов.
В ответ Рейган собрал пресс — конференцию для американских и зарубежных корреспондентов, в которой все было разложено по полочкам, включая отклонение (на 500 км!) Боинга от маршрута. Потом шли переговоры пилота с КП аэродрома и КП со всеми начальниками. Характерная деталь, что команды и вопросы были обильно оркестрованы русским матом, который Рейган никакими пи — иип не замазывал. Из них стало ясно, что был приказ сбить самолет даже в нейтральных водах. Майор Осипович на СУ‑15ТМ первой ракетой (Р-98) промазал, и только вторая перебила системы управления.
Наконец, подтянули главный калибр, и по Первой программе ТВ выступил начальник генерального штаба, первый зам. министра обороны Устинова маршал Огарков. Он считался в армии одним из самых грамотных и интеллигентных генералов (возражал Брежневу и Устинову против ввода войск в Афганистан, имел свою точку зрения об организации управления в армии).
Его сначала четкая по — военному речь состояла из статистики (описания обстановки), лжи непреднамеренной и лжи наглой. Описав положение американских разведбаз и наших полигонов и баз атомных подводных лодок на Камчатке и ракет на Сахалине (без уточнения координат, о которых и так все знали), он перешел к домыслам, что американцы (а не корейцы) хотели совершить. Эту ложь, хотя и с натяжкой, можно было признать непреднамеренной. Третья часть состояла из наглой лжи. Это то, что касалось действий советской ПВО. Если так говорил самый умный и порядочный маршал, то что говорить о других?
Когда я начинал писать сагу в 2011 году, в Интернете еще можно было найти ссылки (разрозненные) на истинные действия и причины, их вызвавшие. Сейчас осталась только одна, не всегда печатная и неполная версия, похожая на правду[57]. Приведу свою версию со сведениями, полученными в 1983 году из местных источников.
1 сентября уже неделю мощная РЛС в Елизово работала только одним каналом из двух — второй ремонтировался. Соответственно, операторов было по крайней мере вдвое меньше. Ночью самолеты в Елизово не садились и не вылетали. Да и чай никто не отменял — девушки позвали — пошел. Неожиданно раздался телефонный звонок из Милькова — маленького аэропорта к северо — востоку от Петропавловска. «У вас там что, бомбовозы просто так летают?» — спросили оттуда. «Какие, что, откуда?». Когда увидели, срочно оповестили ПВО, взлетели два СУ‑15, полетели догонять. Догнать бы они догнали, но вернуться бы не смогли. «Хрен с ним», вернули СУ в Елизово. Думаю, все — таки предупредили Сахалин. Там были наготове, и к приезду на КП базы перехватчиков комдива Корнукова (будущего командующего ВВС) майор Осипович уже был в небе на СУ‑15 ТМ. Началась игра в испорченный телефон. Осиповича вели с КП аэродрома Сокол и сооб— щали о его действиях Корнукову на базу Смирных. Ни тот, ни другой отличить пассажирский самолет от разведчика не смогли. Осипович докладывал, что самолет летит открыто, со всеми аэронавигационными огнями, Корнуков его спрашивал, сколько инверсионных следов он видит, но вопросы и ответы гасли на КП и дальше не передавались. Корнуков по интуиции решил, что это R-135, и требовал исполнения приказа командующего Дальневосточным округом Третьяка: «сбивать!» Как и Осипович, он никогда не раскаивался.
По возращении в Петропавловск я все — таки дозвонился до Лёпы. Он сказал, что в Березовке он надолго и если я хочу, могу к нему приехать. Легко сказать — приехать. Самый быстрый способ — вертолетом — не работал. Перевал был закрыт туманами и не собирался открываться. Автомобильного сообщения туда вроде и не было. Обычно народ добирался до бухты Березовой теплоходом, там люди и вещи в сетках перегружали на плашкоут и тот догребал до берега. Хотя явного шторма не было, но плашкоут при такой погоде людей безопасно доставить до берега не мог. Оставалось ждать. С Лёпой я хотел встретиться для того, чтобы проверить пригодность для дальнейшего анализа наших записей и, в случае неудачи, переписать то, что записывал он.
Просто ждать я не хотел. Я был на Камчатке. Начал я с устройства в гостиницу, куда меня заселили дня на два. Потом у них начинался съезд коряков. Успел познакомиться с уезжавшим из гостиницы Вадимом Гиппенрейтером. Его срочно вызывали в Москву, и он вынужден был быстро заканчивать свои дела. Чем — то я смог быть ему полезен — был на связи, выполнял необременительные поручения. Пообедали в ресторане. Он ненавязчиво учил меня есть местные деликатесы — трепангов, ежей, водоросли. Уезжая, он оставлял мне металлическую кассету с цветной кинопленкой Кодак. Она была по качеству намного лучше «Агфы», но я не знал, куда ее девать. Жаль, не оставил хотя бы часть для Николаенко, о котором речь ниже. Я знал о Вадиме, как о выдающемся фотографе, прославившемся, в частности, снимками извержения вулкана Толбачик 1975 года. Он был замечательным человеком.