Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 52)

Знакомились и с историей города.

Олег и Сергей на яхте «Светлана»

Я знакомство с городом оставил на потом. Они этой возможности были лишены — возвращались прямо во Владивосток.

Для меня местом жизни и работы на ближайшие две недели становилась яхта «Светлана», возведенная в ранг НИС (научно — исследовательского судна). Куплена она была для Дальневосточного центра еще его председателем Андреем Капицей при активном участии Филиппа Староса. Удивительным образом я второй раз после Ленинграда «натрапив» на след Филиппа Григорьевича. Он был хотя и давним, но хорошо сохранившимся. Яхта была флагманом яхтклуба ДВНЦ, который он, будучи его президентом, поставил на ноги, придав ему характер английского яхтклуба. Научная молодежь потянулась в яхтсмены. В знак признания его заслуг много лет в заливе Петра Великого проводились гонки на «Кубок Староса».

На дальнем Востоке Старос оказался после жестокого прессинга Романова и Шокина, кончившегося тем, что его не только отодвинули от придуманного им центра микроэлектроники в Зеленограде, но и его КБ подчинили заводу «Светлана». По совету П. Л. Капицы он уехал во Владивосток, где председателем Дальневосточного научного центра (ДВНЦ) назначили сына Капицы — Андрея. Их, как и других москвичей и ленинградцев, приехавших за самостоятельностью и званиями, во Владивостоке называли варягами. Действительно, мало кто из них выдерживал здесь больше 5–10 лет. А Старос был даже не варягом, а греком. Он проделал долгий обратный путь — из греков в варяги (глава «Камертон») и резко отличался даже от ленинградцев. Романов считал его евреем, Шокин — претендующим на звание отца советской микроэлектроники, в то время, как и отцом и матерью был он (а для отмазки — КПСС). Директор Института управления и автоматики академик из Ленинграда Воронов, где Старосу выделили отдел, который он превратил в Институт искусственного интеллекта, считал, что работа Староса не соответствует профилю института. Тем не менее, он, всего лишь начальник отдела, был членом Президиума Совета ДВНЦ. Его три раза выдвигали в члены — корреспонденты АН СССР. В последний раз, в 1979 году, когда Председателем Президиума ДВО был уже Шило, подписавший ходатайство о представлении к званию, но советовавший ему при помощи добытого Старосом импортного оборудования заняться напылением нанопокрытия для золочения столовых ложек.

Умер Старос в машине Воронова в Москве, когда вместо Академии, где опять итог голосования был под вопросом, пришлось срочно вызывать скорую помощь — разрыв сердца. Могилы Староса находятся в двух местах — на морском кладбище во Владивостоке, и на Большеохтинском в Ленинграде.

А мы наслаждались поначалу роскошью круизной яхты «Светлана», где было восемь спальных мест и два гальюна (работал один), кают — кампания с кожаными диванами, камбуз с газовой плитой, мойкой и холодильником, везде обшивка из красного дерева, палубы из тика. Удивила карданная подвеска плиты — даже в сильный шторм можно было готовить горячую пищу.

Мы заняли самую просторную четырехместную каюту, на двух полках — нижней и верхней — размещалась аппаратура и двухканальный магнитофон «Bruel&Kjaer», на двух других мы с Сережей.

С капитаном «Светланы» Витасом

Перед выходом выяснилось, что капитан Витас

(Караускас?) уволил трех матросов с яхты. Это были инженеры и младшие научные сотрудники (в отпусках за свой счет, решившие подработать?). Они, прибыв в Петропавловск, выпили и привели девочек на борт. Остался один член экипажа — старший помощник Володя, который проходил у Витаса жесткую стажировку перед экзаменами на яхтенного капитана. Когда я спросил, как же они будут управляться с парусами, он ответил — без проблем, мы ведь не на гонку идем. С Витасом сразу установились хорошие отношения, хотя раскрываться он стал позже.

Уволенных матросов мы коротко успели повидать. Старпом Володя сообщил нам, что они успели до увольнения выбить себе время в сауне «Виноградова» — туда нужно было записываться заранее. Сауну успели сделать силами команды в предыдущем первом рейсе и очень ею гордились. «Виноградов», как и «Светлана», был «польскеньского» (на бывшей немецкой верфи в Штеттине) производства и сиял чистотой. Первый рейс он сделал в мае — июле этого же года и не успел потерять своей свежести.

Сауна была превосходной — обшитая сибирским кедром (только позже я узнал, что это вредно) с встроенными системами терморегуляции. На «Светлане» надеяться помыться не приходилось — запасы пресной воды были ограниченными.

Бухта Березовская

В конце августа мы вышли в район бухты Березовой, где кончался акустический «клин» — тянущийся на 1000 миль в Тихий Океан.

Нам предстояло записывать сигналы, излучаемые с борта «Виноградова»,

а Сереже еще и записывать шумы моря.

В хорошую погоду с утра мы вышли из Петропавска. До бухты Березовой, где нас ждала глубоководная бочка, было около 50 миль. Обогнув мыс Станицкого, капитан попросил (приказал) поставить парус. Володя быстро и красиво поставил грот. Сначала шли вдоль видимого берега галсами, потом ушли мористее. После суеты сборов наступила тишина и «лепота». Я вышел на нос и не мог оторваться от наблюдения за дельфинами. Стая примерно из пяти — шести дельфинов играла с яхтой. По двое они с каждого борта обгоняли яхту, а потом скрещивали свои траектории и уходили под воду и назад. И тут же вступала в игру вторая пара. Иногда при скрещивании перед носом траекторий появлялся нечетный дельфин — он шел, видимо, под килем яхты и продолжал путь перед носом и потом тоже уходил.

Добрались мы до траверса бухты Березовой засветло, и хоть море начало волноваться[55], проблем со швартовкой к бочке не возникло. Она и стала нашей «гаванью» на долгую неделю. Бочка была заякорена на глубине около 200 метров и находилась в 25 км от берега.

Она находилась там не случайно. В следующем году возле этого места установили антенны — монстры «Агам» системы БГАС (береговой шумопеленгаторной гидроакустической системы дальнего обнаружения). Размеры антенн поражали — они были размером 100 м х 7, 5 м, каждая из них содержала по 2400 гидрофонов. Размещались они на глубине около 190 м в 15 м от дна и удерживались бетонными якорями весом 60 тонн. Когда через 20 лет эксплуатации систему решили поднять на поверхность, это чуть было не привело к гибели семи человек — экипажа батискафа АС 28[56]. Флот бы мог и похоронить их, если бы не две женщины — жена командира и журналистка, сделавшие «секретную» информацию достоянием медиа.

Она перестала быть секретной раньше, когда одна из секций оторвалась от якорей, и ее прибило к японскому острову Хонсю. Японцы просили забрать советскую «подводную лодку» — что еще можно было думать о 100‑метровом сооружении. Тогда про «Агам» и стало известно. Всем, кроме нас.

А мы опустили наши приемники (антенны) и вовремя — начинался шторм. Шторм с каждым часом усиливался, пока не достиг восьми баллов. Яхта, принайтовленная к бочке, совершала немыслимые выкрутасы. Но у нее был тяжелый киль, и можно было надеяться, что она не перевернется.

С «Виноградова», уходившего по треку в океан, генерировали непрерывные сигналы, не помню уж, два или три раза в сутки. Они принимались нашими антеннами, и их нужно было записать на наш магнитофон. Сережа еще успел поучаствовать в проверке и калибровке тракта, потом выключился — шторм произвел на него парализующее действие. Хорошо еще, что он успел из себя все вывести, до того, как слег и пролежал трое или четверо суток, пока шел шторм.

Если в первый день, пока мы шли, нас хорошо покормили, включая рыбный суп из семги, гречневую кашу с мясом, а вечером жареную рыбу, то в последующие дни никто ничего не варил. Главный повар, он же кухонный мужик, он же медхен фюр аллес — Володя — тоже слег. Остались мы с капитаном. Изредка встречались в кают — кампании. Он показал мне, где лежит хлеб и показал на молочный бидон, где находилось немалое количество малосольной семги — универсальное средство от похмелья и питания в шторм, когда ничего не хочется. Варить было некому и не для кого. Да и опасно — несмотря на кардановый подвес газовой плиты, угроза опрокидывания кастрюли с кипятком была высокой. Слава богу, на палубу выходить было не нужно — еще работал гальюн.

Как мне удавалось не просыпать нужное время и вовремя включать магнитофон, с трудом помню. Анализировать сигналы все равно было нечем — это можно было сделать только на берегу.

Релинг на носу яхты

Наконец, «Виноградов» ушел на 1000 миль, и сигналы прекратились. Заканчивался и шторм. Мы могли сняться с бочки. Яхта должна была продвинуться южнее и там связаться с кем — то на берегу. Но тут обнаружилось, что нам самим нужна помощь. Клапан гальюна вышел из строя, и через него стала поступать внутрь яхты вода. Ни ожившему Володе, ни капитану Витасу справиться с течью не удавалось. Нужны были запчасти и инструменты. Положение становилось опасным. SOS Витас передавать не хотел. Естественным было связаться с радиопостом опорного пункта ВМФ возле бухты Березовой. Они не отвечали. Подошли ближе к берегу, к опасной отмели, и пытались связаться по УКВ с акустической станцией — подразделением ТОИ, на которой находился в командировке Лёпа Половинко. Он, после того, как Вадима Юхновского ушли из ОКБ «Берег» [Рог17], тоже ушел, но не в начальники, а к истокам — в акустику. Учли и время, когда станция должна была дежурить по связи с «Виноградовым» — бесполезно. Как оказалось впоследствии, Лёпа отсыпался после круглосуточных дежурств. Замены ему не было. В конце концов, Витас сделал отчаянную попытку загерметизировать отверствие при помощи подручных средств, и это ему удалось. Вода в яхту поступать перестала.