Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 50)

Леня Красный тоже не питал особых иллюзий по поводу использования метода для практических приложений, но он увидел возможность ублажить Ильичева, облагородив его исследования математикой. Ильичев отблагодарил Леню, оказав ему мощную поддержку при защите докторской диссертации и печати двух Лениных монографий, став в них первым соавтором. Вторым был начальник Лени — Лапий. Так как Леня был писучим человеком, то он решил сразу все свои проблемы.

Владивосток произвел на меня двойственное впечатление — богатство природы, исторические аллюзии и полное пренебрежение к потребностям и удобствам людей. До революции, казалось, было по — другому. Центр города, построенный богатыми купцами, выглядел вполне пристойно.

В районе Второй речки, где в лагере погиб Мандельштам, а позже жила моя тетка Боня с мужем, ДВНЦ активно строил свои административные и жилые здания. В одном из первых девятиэтажных точечных домов, где жил Лёпа Половинко, из разошедшихся бетонных плит вестибюля, выбежала пара больших крыс. Лифты часто не работали, вода на верхние этажи не подавалась, а иногда ее вообще не было во всем городе [Прок].

Зато богатейшая природа окраин и пригородов впечатляла. Насыщенная зелень ботанического сада, с

полями ирисов, красивее и разнообразнее которых мне видеть не приходилось.

Порадовала экскурсия в Уссурийскую станцию наблюдения за солнцем. В поселке Горнотаежном было 250 ясных дней в году, и их наблюдения замыкали 110-градусную дугу по восточной долготе, что позволило Союзу стать ведущей страной в мире по солнечным наблюдениям.

Два с половиной месяца до начала экспедиции пролетели быстро. Понимая, что шансов попасть ни в нее, ни в какие другие у меня нет (об этом поведал Москаленко еще десять лет назад, это называлось «партком не пропустит»), решил организовать свои небольшие попутные путешествия.

С билетами на Дальний Восток и обратно проблема была всегда. Поэтому не особенно смотрели, как именно ты летишь, главное, чтобы прилетел вовремя. Я взял билет до Владивостока через Иркутск, с тем, чтобы пробыть там выходные. Иркутск показался мне довольно уютным патриархальным городом. Там еще чтили бывшего губернатора Игнатьева и декабристов.

Главной приманкой на остановке был Байкал. Из города на Байкал в Листвянку шел автобус. Там находился лимнологический институт, рядом с ним — музей Байкала, посещение которого подразумевалось и было согласовано с расписанием судна, шедшего до заранее выбранной мной цели — бухты Песчаной.

Утвердившись в музее знаниями, что Байкал — самое ценное и единственное, славное и священное море, я погрузился на судно, которое называлось как — то буднично и вмещало около сотни человек. Сейчас прямо из Иркутска до Песчаной бухты шевелит вал (гребной), как и положено «Баргузину», сравнительно большое судно.

На кораблике с удивлением увидел, что кругом иностранцы. Больше всех было японцев. Встречались и западные немцы, и прочие разные шведы. Гид с переводчиком повествовала о красотах Байкала и его чистейшей воде. Для доказательства она попросила матроса на ходу зачерпнуть воду, перелила ее в ковшик и стала пить. Японкам стало плохо, одна чуть не упала в обморок, она думала, что гид решила прилюдно покончить с жизнью. Тогда загрязнение рек в Японии и в Германии было угрожающим[52].

Пока японки прилипли к гиду, спрашивая ее о цирковом фокусе, мы шли вдоль берега Байкала и я что-то рассказывал о том, где и что тут есть тем, кто интересовался. Мне кажется, что это было на английском. Про молодого драматурга Вампилова, утонувшего здесь в 5 метрах от берега, я не говорил — слушатели про него ничего не знали. Кто-то спросил, правда ли, что здесь собрали подводную лодку с ядерной ракетой — мол, при глубине в 1000 метров никакой спутник ее не обнаружит.

МРС в бухте Песчаной

Западный немец, который немного понимал по-русски, вдруг сказал: «Вы мне понравились, предлагаю пойти со мной в тайгу возле озера, все расходы я оплачу». Если б я был туристом, то и тогда подумал бы, а тут меня через три дня ждал самолет во Владивосток.

Наконец, мы пришли в бухту Песчаную. Я направился к тамошней турбазе. На подходе увидел трех стройных девушек, выходящих из озера. Спросил их, как вода и получил ответ — «Класс»! Еще не оформившись на ночлег и питание, побежал к воде и с разгона нырнул в священные воды. По инерции, обожженный ледяной, как показалось, водой, проплыл десяток метров и повернул обратно. Девушки еще обсыхали на солнышке. «Вы откуда?» — спросил я. «Из Прибалтики» — ответили они. «Предупреждать надо», сказал я привычным к Рижскому взморью и пляжам Пярну и Куршской косы девушкам. По моей оценке температура воды была около 15º С. Говорят, что в бухте Песчаной и ее окрестностях, называемых Байкальской Ривьерой, температура воды достигает 20º С. В остальном Байкале она заметно ниже.

Оформившись, полез, не зная броду, не в воду, а на скалу Малая Колокольня. Забрался я на нее легко.

Скала Малая Колокольня

Стал спускаться и понял, что не вижу, куда ставить ноги. Спускался я не со стороны воды, а со стороны скал, так что ситуация из анекдота была налицо: «об спрыгнуть не может быть и речи, расскажите как слезть». Вечерело, и надежды, что кто — то придет и поможет, не было. Тут я услышал чей — то женский голос снизу. Переместившись по скале горизонтально, увидел другого бедолагу, вцепившегося в скалу. Его и подбадривала девушка снизу. На той стороне, где он завис, я нашел зацепки и скоро оказался с ним на одном уровне. Высокий и нескладный юноша был в состоянии, близком к панике. Он предлагал девушке кого — нибудь позвать с турбазы, сам он слезть не может. Чужую беду руками разведу — я увидел для него зацепки и стал его направлять уверенным голосом. Не сразу и с поддержкой девушки он стал меня слушаться и начал спускаться, а я по его следам за ним. Довольно скоро мы оказались внизу и там познакомились.

Мы дошли до базы, и после ужина они пригласили к себе в домик. Они оказались молодой парой из Ташкента, решившей провести медовый месяц на Байкале. Оба были высокими и какими — то нескладными. Кажется, оба были гуманитариями. Жили они в собственном доме в центре Ташкента, доставшемся им от деда, местного профессора медицины. Угостили чаем с курагой, домашним печеньем. Нашлась и рюмка чего — то покрепче. Приглашали в гости. Назавтра они уезжали и звали с собой. Но я хотел побыть на Байкале. Возможности «Ривьеры» изображались на схеме.

С вечера ветер усилился, на озере начался шторм. На следующий день я хотел пойти в тайгу через кедровый перевал (4). Группа каких — то спортивных девушек и юношей ушла рано утром с инструктором, который водил на кедровый перевал и дальше. Мне пришлось идти одному. Получил шахтерскую каску и инструкции от тропы далеко не отклоняться. Дело в том, что ветер срывал кедровые шишки с высоких сибирских кедров и, хотя до сих пор никого не убило, но головы разбивало. Указанное на схеме время хода до перевала удалось довольно легко сократить и пройти дальше в горы. Байкальская тайга меня впечатлила. Она производила какое — то светлое и дружественное впечатление.

Вернулся я ближе к ужину и успел выслушать эмоциональный рассказ инструктора, водившего группу, большинство в которой составляли девушки.

Он рассказал, что через несколько минут после старта его попросили увеличить темп. Он его увеличил, и они прошли несколько сотен метров. К нему подошла девушка и спросила, может ли он идти быстрее. Он решил их проучить и, назначив место встречи у кривого кедра после затяжного подъема, пошел очень быстро, считая, что группа растянется и тогда… Но все пришли кучно и девушки спросили — почему остановились — тратим время. Он спросил — а кто вы такие? Триатлонисты, ответили они. Он не понял, ему объяснили. В 1983 году под триатлоном в Союзе понимали гавайский триатлон, который теперь называется «Iron man» — плавание 4 км, велосипед 180 км и бег 42, 195 км.

На следующий день шторм продолжался. Всем судам выход запретили. Мне «пришлось» увидеть чудесную Бабушкину бухту, беседку на скале, бухты Внучкину и Синички, «ходульные» деревья.

Мы с какими — то мужиками, один из которых был из Иркутска, стали искать возможность добраться до Иркутска, а меня ждал завтрашним вечером самолет во Владивосток. Идти пешком 8–10 часов до Голоустного был не вариант, так как неизвестно, будет ли там машина до Иркутска. Стали искать капитанов. На одном МРС (малый рыболовный сейнер) нашелся моторист — машинист, готовый уйти в Листвянку, но капитан был в дупель пьян. Моторист обещал постараться оградить его от спиртного до утра.

На следующий день шторм стал стихать, но суда не спешили покидать бухту — разрешения не было.

Капитан МРС на носу сейнера

Единственным судном, у которого прямого запрета на выход не было, был как раз сейнер, с мотористом которого мы говорили. Он принадлежал какому — то полунаучному учреждению и считался научно — исследовательским судном. Мотористу по каким — то надобностям нужно было срочно в Листвянку. Капитан на ногах без поддержки не стоял. Мужики были настроены решительно. Кто — то, может быть, моторист, посоветовал привязать капитана к штурвалу — по дороге оклемается. Я спросил, есть ли лоция. Есть, ответил ммоторист, да тут нечего делать, на Бакланью скалу при отходе не напороться, а так держаться от берега метрах в двухстах. Лоция действительно не обещала ничего неожиданного, прижимных течений в это время года не ожидалось. Капитана опоясали широким флотским ремнем и прикрепили к переборке между рубкой и помещением для команды, недалеко от руля. Рядом, на всякий случай, поставили табуретку. За штурвал попеременно становились мы втроем, двое других смотрели на море, компас и лоцию. В последний момент с нами увязалась какая — то мадам, оказавшаяся мелкой сотрудницей учреждения, к которому принадлежал сейнер. Мы брать ее не хотели, но она пригрозила