Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 48)
Певец Бинг Кросби инвестировал 50 тыс. долларов — в 1945 году это были большие деньги. Понятов рискнул и выиграл. Акроним Ампекс обозначал не А. М. Пескорский, экселенси (превосходительство), а А. М. П(онятов) ЭКСпериментальный. Вскоре Ампекс достиг такого качества, что его купили все радиостудии, и Бинг Кросби мог спать (и петь) спокойно. Екс стали расшифровывать как EXсеllence — превосходный. К тому времени как мы заказали и получили Ампекс, все уже забыли в Ампексе про магнитофоны, там был выпущен первый видеомагнитофон (в 1956 году), и он держал монополию больше 12 лет. Сделать видеокопию по — английски звучало ампексировать. Никсон на выставке подарил видеокопию их «кухонных дебатов» с Хрущевым на выставке 1959 года в Сокольниках. Там Никсон показывал кухню в загородном доме, которые (кухню и дом) может приобрести каждый американец. В кухне имелись холодильник с морозильником, стиральная и посудомоечная машины, цветной телевизор. Все это не произвело впечатления на Хрущева — для советского человека это не важно, «зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета…»
В 1959 году мы, семья главного инженера строительного управления, жили вшестером в одной комнате коммунальной квартиры (бывшей пятикомнатной квартиры деда). Отдельная квартира появилась в 1962 году, тогда же и холодильник. Телевизор (черно — белый «Темп») в 1964 году, автоматической стиральной машины и посудомоечной машины при советской власти у нас не было.
В 1959 году видеозапись доставили в Институт цветного телевидения (ящик) в Ленинграде, а там сказали, у нас нет того, на чем это можно воспроизвести! С тех пор стали выделять больше денег для оборонки на электронные приборы, которых у нас не было.
Ампекс принес мне одни неприятности. Его пытались ввести в действие Витя Костюк, Женя Тертышный, Саша Горощенко. Но их усилий было недостаточно, а целенаправленно никто им не занимался. Ленту он тянул, диапазоны переключались, но сигналы с выхода мы расшифровать не могли. Когда Саша Горощенко заикнулся о дополнительной оплате (основные обязанности с него никто не снимал), Алещенко сослался на ненормированный рабочий день.
Полезли внутрь. Сработала защита, и магнитофон перестал включаться вообще. Послали на гарантию в Вену, так как никто приезжать не собирался — он был куплен на подставные фирмы через третьи страны. Он пришел вроде бы отремонтированным, но свои записи мы прочесть все равно не могли. Конец его пребывания в ящике сопровождался скандалом, о котором расскажу в главе про развал ящика.
Мы были не подготовлены к использованию такой техники. Еще одним моментом было то, что сопровождающий, представительный полковник, уходил на пенсию. Он хотел выполнить задание — поставить магнитофон, и не хотел подводить своих агентов. Может быть, они договорились ввести ключи доступа, которые нам намеренно не сообщили. Его служба в Вене закончилась тем, что у него появилась экспортная «Волга» с двигателем, работающем на газе.
Саша Москаленко сказал, что никакая цифра ему не нужна, а нужен простой аналоговый многоканальный Шлюмберже. Он стоил в десять раз дешевле и мог в сто раз меньше. Деньги все равно платили не мы. Пришлось мне заниматься добыванием Шлюмберже. Опишу случай на выставке. Мы с сопровождающим договорились о заказе, и нас пригласили откушать шампанского. Закусывать было практически нечем, хоть свою икру приноси — какие — то орешки, неизвестный сыр и фрукты. Вдруг, после звонка, все страшно засуетились, появились какие — то люди в серых костюмах, французы извинились и просили нас перейти на другой стенд. Извиняясь, сказали, что в качестве компенсации подадут другую бутылку шампанского Heidsiek не с красным навершием (label), как собирались, а с черным. Сидели мы так, что увидели из — за чего, вернее из — за кого, поднялся переполох. По проходу шествовал энергичный господин (товарищ) одетый в прекрасно сшитый костюм. С любопытством смотрел на стенды, пока его не завели в главный бокс «Шлюмберже». Выставку никто не закрывал, хотя это был всемогущий тогда министр МВД Щелоков.
Шампанское мы пили только с одним сотрудником фирмы. Отличить черный лэйбл от красного я не смог — до этого я не пил ни того, ни другого. А о шампанском знал только из Пушкина (…вдовы Клико или Моэта благословленное вино…)
Отношение к шампанскому тех, кто курировал мои контакты с представителями фирм, уж не знаю от КГБ или ГРУ, характеризует следующий случай. После одобрения заказа со стороны ГКНТ, назначалась встреча с представителем фирмы, с которой уже договорились, и нужно было только подписать спецификацию. У некоторых фирм даже было представительство в Москве, но у «Ампекса», или «Николет», например, нет. Происходило подписание контракта следующим образом. Назначалась дата встречи, я прибывал в Москву, мы встречались и шли в «Националь» или, чаще, в «Метрополь». Помню одну из первых таких встреч. Встретил меня повидавший виды и страны мужик, без следов заграничного шарма, и сказал, что перед встречей он должен меня немного ввести в курс дела. Он повел меня прямо в ресторан «Метрополь». Объяснил, что разговор с представителем может быть долгим и нужно бы подкрепиться. Сказал, что ненавидит все эти а ля фуршет и шампанские и заказал селедочку с картошечкой и лучком и графинчик. Он не уточнял чего. Предложил мне присоединиться. Я понял, что он «угощает». Такой вкусной картошки и селедки (кажется, сосьвинской) я до сих пор не ел — «Метрополь» все — таки. Рюмку пил с опаской — нужно было сохранять ясную голову. От второй отказался.
Потом он сказал, что роли у нас простые: я буду говорить с представителем, если смогу, а он переводить, если будет нужно. Дальше я буду смотреть спецификацию и поправлять ее, а затем подпишу ее, и мы распрощаемся. Он посмотрел на часы, и мы пошли в номер. Встретил нас бородатый дядька, тоже одетый без особенного лоска. Сопровождающий не предупредил меня, что встреча и знакомство начнется с бутылки шотландского виски. Слава богу, пить залпом было не нужно. Потом выяснилось, что я говорю понятно для фирмача и непонятно для моего сопровождающего — в разговоре было много специальных терминов и даже глаголов. Мы с фирмачом сосредоточились на спецификации, а сопровождающий — на бутылке виски. Под конец была еще одна бутылка, мы уже заканчивали разговор, и мой неосушенный до конца бокал вызвал явное непонимание сопровождающего. Я допил его, подписал спецификацию и выпил еще один под прощальные разговоры — что предстоит заказывать еще, что нужно посмотреть в Москве и т. д. Вроде бы меня «не укачало», но культурную программу в Москве выполнять не захотелось.
Опыт заказа и ремонта Плюримата невольно сделали меня «знатоком» в этом деле. Информация о нем, как оказалась, распространялась самим КГБ, и люди в ящиках — «Арсенале», например, каком — то неизвестном мне НИИ Радиоаппаратуры возле Лавры, которые стали заказывать Плюримат, обращались ко мне за советами. Оказалось, что они забывали заказывать необходимые комплектующие ЗИПы и кабели.
В июле 1980 года в Москве проходили Олимпийские игры, бойкотируемые Западом из — за войны в Афганистане. Из Москвы выселили «ненужный элемент» и ее закрыли — никакие командировки не подписывали и билеты в Москву вообще не продавались.
Вдруг меня срочно вызывают к директору, показывают правительственную телеграмму с красным околышем и говорят, что сегодня вечером я должен выехать в Москву для консультации министра Егорова по поводу использования Плюримата для наших целей. Командировка с отдельным бланком «правительственный вызов» была готова. Билет в поезд номер 1 заказан. В кассе для бронирования внимательно осмотрели бланк и выдали билет. В вагоне я был один. Так я думал, пока шел к своему купе. Вдруг в одном из открытых купе приподнялась нижняя полка и оттуда выглянула показавшаяся знакомой голова. Это оказался Вовка Рейтер, Танин приятель, фанат Высоцкого. 25 июля в Москве умер Володя Высоцкий, и Вовка, собравший около 700 его песен, ринулся его хоронить. Похороны были назначены на 28‑е. Единственный способ вовремя добраться — проехать зайцем. Я пригласил его в свое купе, но он отказался, сказал, что после проверки билетов зайдет, а так надежнее в том купе, он там и какую — то задвижку приспособил.
Если мы поговорили, то коротко, Вовка беспокоился, что его обнаружат, и он не доедет вовремя. Я на похороны не успевал, да честно говоря, и не собирался — достаточно ясно представлял, что там будет.
В огромной приемной министра, покрытой таким же огромным цельным ковром, жужжали кондиционеры, и было прохладно. Я приехал в летней рубашке с отложным воротом, и секретари заволновались — в таком виде к министру нельзя! Пусть без галстука, но только в пиджаке. Консультация была назначена на завтра. Пришлось звонить в Киев и просить передать пиджак. Рассказал, что знал, и показал проспекты, которые они скопировали — у них был цветной копировальный аппарат. Пиджак прибыл, и меня к назначенному времени отвели к министру. Он, видимо, себя неважно чувствовал, выслушал меня без особого интереса — больше всего его интересовали габариты и масса Плюримата. Вдруг раздался звонок аппарата с гербом СССР, и меня попросили удалиться. Просидев уже в пиджаке в прохладной приемной, был отпущен. Как оказалось впоследствии, звонил Устинов, ставший Министром обороны и, главное, членом Политбюро. Речь шла о том, что его бравые ребята — офицеры ГРУ — через ГКНТ добыли двухканальный анализатор спектра Николет. А у нас в Министерстве был только Плюримат. Николет, в отличие от двух с половиной стоечного Плюримата, был переносным («носимым») прибором. Правда весил он 50 кГ и определение dual расшифровывали не как двухканальный, а как «носимый вдвоем». Устинов утер нос Егорову. Тот сдался, но обратил поражение в свою (нашу) пользу, и мы получили НиколетК348.