Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 47)

К нам приезжали гости — родственники и друзья. Дядя Сеня Ковлер приезжал раза два. Он замыкался в основном на маму. Первый раз он встречался с дочкой — грехом молодости. Ее мама еще до революции работала прислугой у родителей Сени, отец которого был успешным портным и жил на Пушкинской улице. Была он хроменькой и после открывшегося греха ей дали приличное приданое, и она уехала в деревню. Когда началась война, то Сеня был мобилизован на автоперевозки, а его жена Боня — папина сестра, ждавшая ребенка и поэтому очутившаяся в Киеве, пыталась уговорить его родителей после начала войны если не уехать в эвакуацию, то хотя бы поехать в село. Они не послушались. Знали, что если уедут, лишатся и квартиры и всего нажитого. Их ждала бóльшая потеря.

Свекор немцев не боялся — в первую мировую немецкие офицеры шили у него костюмы и безотлагательно платили. Он, как и многие, считал, что немцы не изменились. Увы, это были другие немцы — фашисты. Пепел старших Ковлеров остался в Бабьем Яру.

Про еще одно посещение — в главе про уход мамы.

Боня тоже приезжала в Киев. Между ней и сестрой Раей были непростые отношения. После развода с Сеней у нее были неясные планы переселиться в Киев. Когда она постучала в дверь на Саксаганского, Рая спросила, кто это. «Я» — ответила Боня. «Кто я?» — «Открой, дура, это я!». Тут Рая ее узнала и открыла дверь. Но Боня у нее не осталась и ушла гостевать к моим родителям на Печерский спуск.

Не помню визитов Вали Ковлера, но Диана с Розой в Киеве гостевала, и они в мое отсутствие выполняли мою культурную программу. А Денис во время киевского периода службы в армии бывал у нас неоднократно, и его даже отпустили из части на похороны моей мамы.

Приезжал Игорь Долгинцев и Боб Синельников с дочкой Мариной.

Гостила у нас и Таня Неусыпина с мужем Мишей Готовским и сыном Сашей. Саша проводил время в компании нашего Димы и Светы Галановой. Он удивлял их своей гибкостью и позами из йоговско — акробатического репертуара. Мише нравилась Нинина готовка, и он всегда после завтрака говорил: «все было вкусно и свежо». Это присловье вошло в наш семейный лексикон.

Заезжал и одноклассник Саша Захаров, ставший ленинградцем. Его визита не помню, в отличие от его жены — Наташи Семеновой — Тянь — Шанской, которая помнила и Нину и меня.

Всех обихаживала Нина, и ее гостеприимство помнят все.

83 год. Камчатка

Нам не дано предугадать,

как слово наше отзовется…

Не только слово, но и дело, которое когда — то завершилось, вдруг выстреливает неожиданно и в неожиданном месте.

Хотя сотрудникам ящика, чтобы ходить на иностранные выставки, в том числе технические, нужно было испрашивать соизволения начальства, я этого никогда не делал и посещал те, которые меня интересовали и были доступны. Например, выставку мебели ФРГ, где впервые показали ставшие потом привычными стенки для общей комнаты (гостиной в советских квартирах практически ни у кого не было).

Однажды в Москве на выставке научных приборов я набрел на французскую систему «Plurimat». В ней было две стойки, в одной из которых был процессор БПФ с АЦП и входной памятью, а в другой компьютер с монитором и накопителем на магнитной ленте.

Так как мы готовились обрабатывать сигналы с магнитных пленок, привезенных Колей Якубовым и другими из экспедиции 1974 года и следующих, это было то, что нужно. Процесс заказа и согласование комплектующих был долгим и требовал поездок в Москву и общения вместе с представителем минсудпромовского внешнеторгового подразделения и КГБ-овского сопровождения с представителем производителя. Наш внешнеторговец вскоре отлип — его английский был не намного лучше моего, а суммы, которые обсуждались, были намного меньше тех, которые крутились, когда министерство покупало или продавало суда. В качестве сувенира за такие сделки он мог получать, например, дубленку, а не только красивую шариковую или перьевую ручку «золотым пером».

Поступление «Плюримата» поставило на голову институт, особенно режим. Решили для него и бригады настройщиков (приехал один человек) открыть наглухо забитый центральный вход под колоннами со стеклянными дверями (ныне вход в Антикоррупционный комитет). «Плюримат» разместили в выгородке, в которой находился кабинет начальника ВЦ Петелько. Из такой же выгородки выселили Коцюбенко. Коридор первого этажа решили железным занавесом (оставшимся от совместного существования с техникумом [Рог15]) не закрывать, но обязать кого — нибудь из членов нашей приемной бригады сопровождать страждущих настройщиков в директорский туалет.

Меня (заказчика и потребителя) из бригады приемки исключили. В этот раз — районное КГБ. Много знает и не наш человек. Главным человеком на приемке был старший инженер из моей группы Коля Иванов — сам настройщик многостоечной УМШН «Днепр». Кроме того, выделили, чтобы таскать ящики и иметь свое кгбэвское око «инженера» из отдела 43 (Бюро измерительных приборов) по фамилии, похожей на Степаненко.

По поводу того, как и кому выделять деньги на кормежку, было специальное заседание у главного инженера Киселева. Почему — то обязали профком.

Настроили «Плюримат» довольно быстро. При этом чуть не уморили «французика из Бордо», который оказался сыном шахтера польского происхождения, который чудом пробился сквозь систему французского образования, в немалой степени благодаря тому, что электроникой и цифрой заниматься можно было всем — людей не хватало. На профкомовские деньги Коля с кем — то еще водили его ежевечерне в ресторан «Днепр», где решили угостить его украинской колбасой — одним из фирменных блюд. Ему так понравилось, что он заказал вторую порцию и отравился. Вызывали скорую помощь, промывали желудок.

В части напитков Пьер, назовем его так, был непривередлив. Пил все, но понемногу. Украинские вина он считал кислыми (они и были такими). Про шампанское (советское — значит шампанское) говорил, что не понимает, почему французы так носятся со своим приоритетом — на его вкус советское даже лучше. Думаю, что он во Франции редко пил шампанское — там оно было дорогим, а у нас его вовсе не было. Каждый вечер Коля Иванов и другие должны были писать отчеты в районное КГБ о прошедшем дне с французом и разговорах с ним, особенно не о технике. Правда, часто просили написать кто, что сказал про состояние нашей техники по отношению к западной. Хорошо, что я в этом не участвовал.

К сожалению, воспользоваться полностью возможностями «Плюримата» мне не пришлось. Во — первых, записей сигналов, с которыми можно было работать у XIV экспедиции, просто не было. Во — вторых, последующие экспедиции привозили так мало полезных записей, что работать на «Плюримате» стало затратно.

Дело в том, что его перевели в Институт Отоларингологии, в помещение рентгенологического отделения. С его главой Л. Г. Розенфельдом намечались совместные работы, а главное ремонтировать «Плюримат» французы приезжали уже туда и не в одиночку, а вдвоем — втроем. Пьер пошел на повышение — стал продавать Плюриматы, а за это платили гораздо больше, чем за настройку и пуск, которые он выполнял один.

Главным инженером Института Отоларингологии стал Игорь Марчук [Рог17], а пользователями — бывшие сотрудники ОКБ «Шторм» Мороз и Пугач.

Заведовать Плюриматом Глазьев определил техника Инну Г., которая должна была вести дневник учета и составлять план работы. Вскоре она стала самостоятельно распоряжаться Плюриматом, по собственному усмотрению распределяя время, часто в пользу своего фаворита — брата Коли Дендеберы. Тот обрюхатил ее и бросил. Была какая — то неразбериха в порядке использования Плюримата, и я практически перестал на нем работать. Правда, когда началось увлечение Розенфельда тепловизором, мы пытались вводить и обрабатывать его сигналы на Плюримате. Но его вычислительная часть уже была недостаточно производительной для быстрой обработки сигналов^К343.

Сложнее было с заказом на «Ampex». Еще с Колей Якубовым мы решили, что стоило бы записывать сигналы с каждого гидрофона антенн, а потом их обрабатывать, конфигурируя почти произвольные диаграммы направленности. Такую возможность давал цифровой магнитофон «Ампекс», способный записывать сигналы с выхода до 90 каналов. (Чем шире полоса сигналов, тем меньше каналов). Однако Ампекс, используемый НАСА и разведкой Штатов для записи сигналов советских РЛС подлежал строгому эмбарго.

ГРУ под прикрытием Госкомитета по науке и технике (ГКНТ) занималось не только добычей военных технологий, но и нелегальной добычей приборов и аппаратуры двойного назначения, подпадающей под эмбарго. В первую очередь их получали офицеры военных НИИ, таких, в частности, как в/ч 10729.

В Госкомитете, возглавляемом Джерменом Гвишиани, академиком по управлению[51], меня встретили сочувственно и помогли обосновать заявку. Сопровождал заказ (не с самого начальника) очень представительный уже седой полковник, прекрасно одетый и предупредительный, лет 15 проведший в Вене.

Еще до него мне сообщили, что Ампекс — это сокращение (акроним) инициалов А. М. Пексорского, русского аристократа, белогвардейца, чья фирма выпускает самые — самые продвинутые магнитофоны. Сам он затворник, не здоровается без перчаток, и не хочет иметь дел ни с какими советскими. На самом деле Ампекс — это Александр Матвеевич Понятов, из мужиков (отец успел стать купцом, но жил в деревне). Учился в Казанском университете, в МВТУ у Жуковского, в Политехнике Карлсруэ. В 1913 году, перед первой мировой успел получить повестку и приехать в Россию. Был пилотом гидросамолета. Потом воевал на стороне белых за Колчака. Попал через Шанхай в Америку, летал, стал электроинженером. Еще во время войны сотрудник фирмы, с которым вместе работал Понятов, рассказал и показал ему трофейный немецкий магнитофон фирмы AEG, качество записи которого намного превосходило то, что имелось в Америке. В то время все передачи передавались вживую, и для Америки нужно было повторять для Западного побережья все через три — четыре часа. Бинг Кросби терпеть не мог вставать по звонку. Он уговаривал Понятова сделать для него серийный аппарат, который было бы можно установить в студии записи. Никто не брался — гиблое дело, не получится, и спроса все равно не будет. Кто — то из больших людей в радиолокации, для которой Понятов во время войны и организовал у себя в гараже фирму Ампекс, производившую точнейшие электронно — механические приводы для бортовых радиолокаторов, сказал ему: рискни — тебе терять нечего, репутации у тебя еще нет.