Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 46)

Чуть ли не в первый школьный день он огорошил нас сентенцией своей учительницы. Звучала она приблизительно так: «В делах учебы у вас нет папы и мамы, а есть я, Раиса Петровна». Муж ее был какой — то не очень крупный ЦК-овский работник, и она чувствовала себя очень уверенно. Школа мобилизовала Васину витальность, и он практически перестал болеть. К сожалению, он утратил свою любознательность и открытость — нужно было выживать в жесткой школьной среде, а он еще был младше всех — поступил в школу в шесть лет. Может быть, это связано и с тем, что кончился золотой возраст — «от двух до пяти», который у него был пошире — от полутора до шести.

Свою самость Вася начал проявлять рано. Например, он не захотел, чтобы ему покупали такие модели куртки, которая продавались во многих магазинах. Пока Нина не нашла где — то его устраивавшую куртку — она действительно выглядела лучше, хотя и стоила ненамного дороже. Причем он не капризничал, а просто говорил, что это не то, что он хочет.

После проводов Димы в армию 8 ноября 82 года мы с Ниной и Васей поехали в Пирогово и наслаждались теплым солнечным днем на фоне украинских усадеб. Лежали в стогу сена возле куркульской хаты. Оттуда нас вывела коза. Она пришла и стала блеять, явно чего — то добиваясь. Мы встали и пошли за ней. Она останавливалась, поджидала нас и, после того, как мы приближалась, шла дальше. Привела она нас к какому — то хозяйственному сараю, в экспозицию не входившему. С задней стороны сарая находились ее козлята — маленькие и веселые. Хотела ли коза нас просто познакомить со своим семейством или у нее были другие желания, понять мы не смогли.

Мне довелось встречаться в природе с дикими животными — оленями, медведями, барсуками, козами. Были моменты, когда мы молча стояли друг против друга. Возможно, что они хотели передать какую — то информацию, но первым обычно заговаривал я. Что — то они, видимо, понимали, потому что уходили с тропы.

Общение с Димой в армии было практически односторонним. Мы ему писали, он отвечал, но редко. Узнали, что он был в учебке и получил квалификацию электромеханика дизельного вагона — электростанции. Это было некоторым облегчением, так как Афганистан с большой вероятностью отпадал.

Но и без Афганистана в армии можно было потерять здоровье или погибнуть. Дедовщина началась с того, что министр обороны Гречко («сподвижник» Брежнева по Малой Земле) настоял на приеме в армию людей с уголовным бэкграундом. Ему не хватало численности в войсках — пришлось бы сокращать генеральские и полковничьи должности. В каком — то виде она существовала в армии всегда, даже в Пажеском корпусе, где учились аристократы. Но в наше время она носила явно уголовный колер. Были офицеры, которые ее не допускали, но им для этого нужно было очень стараться и даже ночевать в казармах. Из многочисленных случаев приведу два примера. Женя Гордон поехал в часть к сыну Сереже, после его многочисленных жалоб. Когда он приехал, Сергей сказал, что все вроде уже в порядке. Ему пригрозили, что если он их сдаст, то не дослужит. Женя почти поверил, но когда Сережа во время переодевания повернулся спиной, Женя увидел ясный отпечаток подошвы сапога на спине. После чего Женя добился встречи с самым высоким из доступных командиров и ему обещали, что все будет в порядке. А Женя пообещал, что следить за этим будут на высоком уровне. Он занимался, среди прочего, лазерным оружием, и у них в институте в Черноголовке нередко бывали маршалы и члены Политбюро.

Не осталось без последствий для здоровья Димы и его пребывание в армии (об этом в главе 1983 год).

Сын еще одного создателя оружия, зам. директора НПО «Океанприбор» Леонарда Федорова был отличником, спортсменом, добровольно пошедшим на флот. Никаким дедам он там не подчинялся и пропал во время похода — якобы смыло волной с палубы, и никто этого не заметил.

Оля в «Химмашпроекте»

Оля после «Проектстальконструкции», куда она вернулась после окончания Воронежского строительного, перешла в «Химмашпроект».

Там она познакомилась с Ильей Роммом, продвинутым молодым человеком, испытывавшим трудности в общении с коллегами. Оля для пользы дела стала своего рода интерфейсом в общении между коллегами, начальством и Ильей. Он это оценил, и их дружеские отношения стали перерастать в нечто большее.

Дома на Печерском спуске к Илье относились несколько настороженно. Я ничего этого не знал и, очутившись в застолье на именинах Оли и впервые увидев Илью с Олей, предложил выпить за развитие их отношений. Мне этого не забыли, и мы с Ниной получили каким — то образом на ноябрьские праздники путевки в дом отдыха в Коростень. Вася тоже поехал с нами.

Неожиданно там было хорошо. Кормили более — менее прилично, что нравилось Нине (не нужно готовить) и Васе (любившему в то время столовки).

Рядом были карьеры с гранитами и базальтами, из которых делались памятники на киевских кладбищах. Невольно присматривались к камням. На дне глубоких выработок образовались озера, обрамленные базальтовыми скалами, а за ними стояли деревья все еще в золотой листве.

По вечерам были кино и танцы. На танцы мы не ходили, в кино ходили, но не всегда. Каждый день ходил наш новый знакомый Давид Черкасский, создатель «Капитана Врунгеля». Он оказался простым интеллигентным человеком, интересным собеседником, не считал себя кем — то особенным. Как — то я спросил его, не жалко ли ему времени на просмотры явно не лучших фильмов. Он сказал, что он, как профессионал, смотрит фильмы совершенно по — другому, и в каждом из них можно найти что — то интересное, на что обычный зритель внимания не обратит. В то время на Запад уже стали попадать наши актеры и режиссеры. Я спросил Давида — есть ли у него возможности там «проявиться». Он ответил убежденно и отрицательно. Впоследствии то же сказал и его коллега по «Научпопфильму» и мой сосед Эдик Тимлин. «То есть, ты не хочешь быть шансонеткой?» — спросил я. После объяснения термина, озвученного Шкловским (это те, у кого шансов нет), Давид засмеялся — ему понравилось. Он обладал редким в творческой среде чувством юмора[48]^..

Нина написала из Коростеня письмо Диме. Ответа мы не получили. Дима пропал. Полгода о нем ничего не было известно. Следы его удалось найти Оле. Об этом в главе про 1983 год.

Таня в это время работала в экскурсбюро. Звездой киевского экскурсбюро и краеведения была Леонора Рахлина — дочь знаменитого дирижера Натана Рахлина[49], главного дирижера Государственного симфонического оркестра Украины. Она вела свои экскурсии, как она сама говорила, в стиле «рококо». Рассказывала она о многом и интересно, но это было как «три пирожных сразу». Таня была в группе Халепы — полной противоположности по стилю Рахлиной. В результате Таня, по природе тяготевшая к стилю Леоноры, научилась себя ограничивать и выработала свой стиль, богатый красками, но сдержанный. Преданные поклонники Рахлиной, у которой был свой клуб любителей Киева «Клио»[50], попросили Таню, через много лет после смерти Леоноры, продолжить вести с ними занятия — чувствовали родственную душу.

Встречи с друзьями стали реже. Дима Лехциер с Ларисой занялись семейным строительством. В 1978 году появилась дочка Катя, а в 1983 году — Коля. Дима занялся репетиторством

Вадик активно внедрялся в науку и после удачных экспериментов на созданном им стенде в 1980 году защитил кандидатскую диссертацию. Еще в институтские годы он свел меня со своими однокашниками и мы время от времени встречались.

С Аликом Зельцером — слывущим интеллектуалом в институтской группе Вадика и его семьей мы встретились на базе отдыха союза театральных деятелей в Люстдорфе — теперешней Черноморке — районе Одессы. Он был с женой Таней и сыновьями.

Мы жили в домиках строительного управления, обитатели которых приписывались к базе и имели возможность там питаться. Домики находились прямо на пляже, а база и столовая на горе.

Три раза в день по высокой и крутой лестнице мы поднимались на гору. Один раз Вася упал и скатился с лестницы на промежуточную площадку — по счастью без последствий.

При регистрации недовольная чем — то дама требовала от нас подробные сведения на всех, с обязательным указанием места работы и должности — на театральных деятелей мы были не похожи, да и на строителей тоже. Мы записались как научные сотрудники — снс, нс и мнс.

Регистраторша удовлетворенно кивнула и проштемпелевала нам пропуска в столовую. То, что мнс было пять лет, ее не смутило.

Снс и «мнс» Рогозовские после Люстдорфа

С другим однокашником Вадика — Сашей Томашевским и его женой, тоже Таней, у меня были «опасные связи». У них в доме время от времени появлялась запрещенная литература, прежде всего Солженицын. На дом там книги не давали, сами читали по вечерам, а днем работали. Но днем кто — то оставался дома, и можно было приходить и читать пару часов. У них я прочел «В круге первом» и «Архипелаг Гулаг», который позволил окончательно сложить пазл основной структуры советской власти. У меня в то время был свободный выход, а так как я работал существенно больше положенного трудового времени, то мое отсутствие не вызывало особых нареканий.

В ту пору встречи и дружеские вечеринки стали все более редкими — все продвигались в профессии и воспитывали детей.