Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 45)

Вернулись на базу в Мурманск, и я, позвонив, узнал, что другую антенну могут поставить только через полтора месяца. Попросив послать срочную телефонограмму к нам на фирму и в 10 ГУ, разрешил возвращаться домой. Командировки нам с удовольствием закрыли и спрашивали, на сколько дней нужно отметить позже отъезда. Кто — то остался встречать руководителя бригады программистов. В Мурманске мне было делать нечего — мой одноклассник — врач флотилии «Слава» Саша Захаров уже перебрался в Ленинград, к его жене мне ехать не хотелось.

Запомнился «Кентавр» еще парой эпизодов. Как — то, по обыкновению «задерживаясь» после обеденного перерыва я пришел на заседание НТС отдела позже, когда Алещенко называл «Кентавр» и Божка в качестве соискателя диссертации по «совокупности работ». Так как до этого как — то прошелестело слово «докторская», то я удивился смелости и щедрости Алещенко (он сам доктором еще не был) и сказал, что я двумя руками за то, чтобы Божку присудили звание без защиты.

Проголосовали. Против не было. Кто — то после заседания попенял мне, что я слишком поспешно принимаю решение, не вникнув в суть дела. Я удивился — действительно считал, что Юра этого заслуживает. Но оказалось, что «Кентавр» дарили Горбаню в качестве докторской, а Божку — как отступные — в качестве кандидатской. Людвиг Коваленко говорит теперь, что он возражал, но я этого не слышал — это было без меня.

Божок доклад для защиты писать не стал. Он и в КБ «Шторм» диссертации не написал, а в ящике он все время был на нерве. Горбаню по «совокупности» не светило — был слишком молод и не начальник. Его приняли в докторантуру. Вот тут я возражал. Сказал, что то, что он собирается делать, уже сделано и нужно решать новые задачи — например, сверхразрешения и создания синтезированной апертуры на протяженной антенне. Но против не голосовал, воздержался. Остальные с энтузиазмом поддержали — наш ребенок, «сыночек».

Нужно сказать, что вел себя Горбань с сотрудниками очень обходительно и корректно. От меня он улетел, как шарик голубой, к Юденкову. Все познал и месяца через два — три улетел дальше. К Гаткину. Гаткину он был обязан тем, что не провалился на защите в «Морфизе». Но и у Гаткина, который на него рассчитывал, он не задержался. Улетел дальше. К Божку на «Кентавр» за докторской. У голубого шарика — школьная кличка — Пузырь, оказалась каменная жопа. Он был очень усидчивым и писучим.

Между своими перемещениями он выпросил у меня, как научного руководителя, допуск к отчетам по «Ритму» в обмен на вырванную из какого — то американского журнала страничку с описанием формирования ХН с помощью БПФ для цилиндрической антенны. Этот материал был у него уже довольно долго, и он его скрывал. Додуматься до того, как это сделать, я на «Ритме» не успел, и очень жалел об упущенной возможности.

Потом, с помощью Гаткина, в основном на материале «Ритма», Игорь соорудил статью в «Радиотехнику и электронику» с соавторами Алещенко и Гаткиным.

В курсе задач его докторской диссертации, по сути, кроме Людвига и отсутствующего, как и в прошлый раз, Божка, никто не был.

Как оказалось, все это была многоходовая и многолетняя комбинация, состоящая в том, что Игорю дают возможность защитить докторскую, но сначала докторскую еще раз по совокупности защищает Алещенко, которому по материалам «Звезды» ее пишет Гаткин. Второй раз защищаться по совокупности не разрешалось, но это обеспечивал тесть Игоря В. И. Костюк, проректор КПИ, зам. министра высшего образования Украины, член Президиум ВАК.

«Кентавр» не только прошел все испытания, но и был принят на вооружение. Его дальность при короткой антенне была выше ожидаемой — около 50 км. Все это происходило без меня. Божок вытянул «Кентавр». Он и сам походил на мифическое животное: умная голова и лошадиное здоровье. Но он был цепным курильщиком и на «Кентавре» потерял здоровье. Деньги на лечение институт (еще при Бурау) дать отказался. Шли девяностые годы.

Родные и друзья II

В 80‑е Нина продолжала работать в НИС кафедры микробиологии Пищевого Института. После различных перипетий, когда снимали взявшего ее на кафедру и опекавшего профессора Шестакова (с нее требовали обличительные показания, в частности, о его пьянстве), Нина кляузу писать отказалась. У нее возникли неприятности, в том числе с режимом, но, в конце концов, ее «простили». Зам. по режиму ее зауважал за принципиальность (она была единственной, кто отказался топить совсем не идеального Шестакова) и потом помог в трудной ситуации. Так она оказалась в подразделении Кравца.

Они занимались биологической очисткой воды и участвовали в проекте по созданию искусственной крови. Проводили эксперименты, писали отчеты и статьи в журналы, которые мы через десять лет обнаружили в университетских библиотеках Германии. На предложения руководства (заведующим на кафедру пришел ее бывший начальник по НИИ спирта Никитин) писать диссертацию она ответила отказом, хотя и работала одно время старшим научным сотрудником и руководителем проекта. Мое предложение о помощи не приняла — сказала, что если хочешь, чтобы в семье было две диссертации — защищай вторую. На ее материале написать диссертацию по биотехнологиям было, как мне казалось, что два пальца об асфальт. Но согласований и нервотрепки…

Дима закончил школу и подал документы в Инфиз. Но, оказалось, что места для ватерполистов частично сократили, и он попал под сокращение. То, что он не принадлежал к лучшим в команде, для нас с Ниной стало ясно, когда мы, не ставя его в известность, чтобы не смущать, посещали тренировки команды в открытом бассейне «Динамо». На разминках, когда все плавали сотни метров, Дима не успевал за другими, и, не доплывая до бортика, поворачивал обратно, чтобы быть вровень с другими. Ростом в 190 см он тоже не обладал, и, хотя техника у него вроде была, но играл он не впереди и забивал мало.

Среди тех, кому разрешили поступать в Инфиз, были игроки и слабее его, но у них папы были своими людьми. Например, у одного из них, у кого Дима исправлял многочисленные ошибки в Заявлении о приеме в институт, папа был зам. директора бассейна «Динамо» по хозчасти. Игроки команды шли по квоте на спортивный факультет, практически без экзаменов. Не попавшие в список могли идти на педагогический факультет, но Дима понимал, что экзамены туда он хорошо сдать не сможет — там конкурс был большой. Его «стратегия» — кроме спорта ничего не нужно, устроят — провалилась. Но какие — то обязательства тренер Высотин и его окружение считали нужным, пусть формально, выполнить. Диму пригласили поступать в Киевское высшее военно — морское политическое училище, где формировалась команда по водному поло. Экзамены Дима сдал (или ему сдали), в сентябре должно было быть зачисление. Но что — то забуксовало с командой, и вдруг Диме сообщили, что зачислить его не могут. Якобы в сентябре будут принимать присягу, а ему еще не исполнится 17 лет (он родился 4 октября).

На самом деле кадры разглядели, что папа у него Абрамович, а на флоте, да еще на кораблях, такие уже давно не требовались.

Оставался еще год и еще одна попытка поступления, а потом его ждала армия. Напомню, что в то время война в Афганистане вступила в самую жестокую фазу. О той войне мы знали мало, хотя уже ходил анекдот про парикмахершу, стригшую прибывшего в отпуск офицера из Афганистана. «Ну, как там, в Афгане?» периодически спрашивала она. «Положение нормализуется» — несколько напрягаясь, отвечал мужественный офицер. Это повторилось несколько раз, и соседка — мастерица спросила — «Ну чего ты к мужику пристаешь — ты что, телевизор не смотришь или Афганом интересуешься?». «Да мне плевать на Афган, но у него после этого вопроса волосы дыбом встают — стричь удобно».

На работу Диму с помощью жены моего коллеги Феликса Соляника устроили по соседству с домом — в Институт электросварки имени Патона.

Занятия с Димой математикой (мои) и физикой (с Димой Лехциером) были напрасной потерей времени.

Перед экзаменами в институт о физмат специальностях не было и речи, но в КТИППе, где работала Нина, хотя бы было известно, как и кто принимает экзамены. Но Дима вдруг заявил, что будет поступать в Киевский автодорожный институт. «Хочу пойти по стопам бабушки». На самом деле там тоже собирались формировать команду по водному поло. Но и там Дима «пролетел». Тренер не сумел договориться о выделении воды и потерял в последний момент интерес к набору. Первые экзамены Дима под его патронажем сдал, а потом тренер уехал, и Дима получил двойку.

После этого у нас состоялся жесткий мужской разговор, в котором я объяснил Диме его перспективы после армии и необходимость начать, наконец, серьезно относиться к жизни. Жаль, что при этом разговоре почему — то присутствовала моя мама. До Димы, судя по его дальнейшему поведению, что — то впервые в жизни дошло. На маму, к сожалению, разговор произвел тягостное впечатление, и у нее повысилось давление.

Призывался Дима уже в ноябре, когда, по уверению соседки, работавшей в медкомиссии военкомата, в Афганистан уже всех отобрали, и Диму направили в железнодорожные войска. Железных дорог в Афганистане, слава богу, не было.

Вася, отчасти благодаря Диминому «блату», поступил в 32 школу, о чем я писал раньше.