Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 44)

Нужно сказать, что выпускники кафедры акустики, оставляемые на кафедре или в КБ «Шторм», окруженные студентками и молодыми сотрудницами, нередко разводились со своими однокашницами, попадавшими в наш ящик или в другие подобные заведения. Попадавшие в наш отдел были девушками способными и амбициозными, к тому же еще и симпатичными. Это были условия отбора в отдел, открыто провозглашенные Алещенко. Семейная жизнь, ребенок (как правило, один) и работа в ящике с авралами требовала от них большого напряжения и нервных затрат, и они ждали помощи и поддержки от своих мужей. Не все из них готовы были разделить семейные обязанности, отрывая время от своей работы и диссертаций. И дома раздавалась критика, особенно потому, что с точки зрения ящиковых, любимые занимались бумажной гидроакустикой, к настоящему делу отношения не имеющей. А на кафедре и в КБ «Шторм» их работой были довольны, студентки и молодые сотрудницы ими восхищались, им льстили и не требовали исполнения каких — то обязанностей. Ну и… В результате студенческие браки распадались. По крайней мере, три наших сотрудницы развелись. Катя, например, уже живя раздельно с Сережей, должна была оставаться его женой еще года два, так как иначе его не пустили бы в загранку.

Две из трех разведенных половин нуждались в утешении, и они его нашли у любимого начальника.

Утешитель был известным шармёром. Раньше я уже писал, что двадцать лет назад институтские сотрудницы крали его фотографии с доски почета. Хотя в Союзе секса, как известно, «не было», но в отдельных местах он еще существовал. Про институтскую свободную атмосферу начала 60‑х проговорился в приветствии к 20-летию института директор «Атолла» Виль Петровский [Рог17]. Главное, чтобы до парткома не доходило, а если бы доходило, то купировалось.

Современные нормы против харрасмента, введенные в самой свободной и в смысле отношений с подчиненными — женщинами стране (США) не могли присниться и в страшном сне. Алещенко, наоборот, говорил, что в крупных американских фирмах начальника, который переставал интересоваться женщинами (например, оглядываться, чтобы посмотреть на ножки прошедшей женщины) снимали с высокой должности. Ни времени, ни душевных сил, ни лишних денег, чтобы ухаживать за женщинами у него не было[46]. Зато дверь его кабинета по вечерам была открыта для всех желающих побеседовать с ним наедине. Таких было немало — особенно женщин. Жаловались на несправедливых начальников, грубых или требовательных коллег, на семейные неурядицы.

Некоторым он уделял особое внимание и утешал наиболее приятным для себя способом. Главное, не нужно было конфетно — букетно — ресторанного периода. Действовал, хотя и не мог применить к себе, по грубой пословице: «Наше дело — не рожать. Сунул, вынул — и бежать». Бежать было некуда. Приходилось расплачиваться. Не за свой счет — за государственный. Кому — то более легкой работой, кому — то повышением зарплаты, особенно продвинутым в отношениях — возможностями защищать диссертацию. Не у всех был только меркантильный интерес. Некоторые, даже после прекращения отношений, трогательно заботились о его здоровье. Например, одна из них, будучи на природе, в компании, где можно было позволить себе больше обычного, увидела, что шеф уединился с более молодой и симпатичной. Она подняла тревогу: «Ему же, когда он выпьет, этого нельзя!». Искать, правда, не стали. Обошлось.

По институту «ходили темные шлюхи», что шеф проверяет чуть ли не каждую новую молодую и симпатичную сотрудницу по принципу: «мужчина должен пытаться, женщина должна сопротивляться». Вряд ли он был в этом деле гигантом, принимая во внимание его заявления типа: «да, я могу обходиться без женщины какое — то время… в течение дня» и другие намеки на его успехи, в том числе в командировках. Все это оставалось бы личным делом шефа и участниц, если бы не влияло на производственные отношения и конкурентную борьбу за влияние на шефа и должности.

Мне редко приходилось сталкиваться с проблемами, связанными с особым положением некоторых участниц. Они в большинстве были из «многосисечного» коллектива, возглавляемого Москаленко, из которого меня перевели во вновь образованный суперсектор Глазьева.

Но красоваться перед женщинами Алещенко любил и за пределами своей территории. Не всегда успешно.

Однажды я заглянул к нему в кабинет и увидел сидящую напротив него сотрудницу Морфизприбора Вику Падерно. Он токовал и не слышал и не видел меня, рассказывая ей что — то о своих, кажется охотничьих подвигах. Вероника увидела меня, возвела глаза вверх и показала ладонью под подбородок, что уже наслушалась выше горла. Но она была питерской интеллигентной девушкой и терпела. Вика была рыжей, симпатичной, выглядела моложе своего возраста и казалась наивной девушкой. Мы с Князевым из АКИНа купились на ее легкомысленный вид, задавая вопросы по ее докладу на одной из конференций в Сухуми. Она, почувствовав снисходительное отношение к ней, отвечала остро и иронично. После докладов мы познакомились поближе, установили хорошие отношения. Вика была женой замечательного, хотя внешне и неэффектного, ветерана «Морфиза» Паперно[47].

Возвращаясь к «Кентавру», скажу, что в дальнейшем, по мере передачи работ VII отделению, мы успешно работали с группой РУА, благодаря тому, что представлял ее в проекте Саша Калюжный. Он был спокойным и глубоким человеком и ученым. Вникал в тонкости реализации двумерного БПФ в «Напеве».

Не помню, на эскизном или на техпроекте, мы вместе писали заключительный отчет по алгоритмам. Мы — идеологию и основные формулы, VII отделение (группа РУА) — вопросы реализации и дополнительные алгоритмы. Красный нарушил распределение обязанностей и начал свою часть хотя и кратко, но почти с нуля. Все это было в моей диссертации, на которую я ссылался, но он ее не читал (она была, увы, с грифом сов. секретно). Я ему об этом сказал, но не стал просить переделать его параграф. Их часть отчета писал Калюжный. Поместил он в отчет и известный алгоритм адаптации (для отстройки от шумов буксировщика), без оценки вычислительных затрат на него.

Ответственным исполнителем отчета я сделал Ларису Селецкую. После каких — то еще «разночтений» Красный выразил недовольство тем, что они написали бóльшую половину отчета и писал ее Саша, но не он, снс, а Лариса, тогда еще инженер, является ответственным исполнителем отчета. Я объяснил Лёне, что это и является поводом повысить Ларису в должности.

Ларису повысили, но дальше с ее продвижением возникали проблемы. Дело в том, что Алещенко, как и мне, и всем, кто работал с энтузиазмом, но не прямо на него, зарплату повышал со скрипом или вообще не повышал. Моей группы это касалось непосредственно. Чувствовал я себя неловко и потому, что лично на мою зарплату это не влияло — снс через пять лет автоматически получал прибавку, пока она через два срока не достигала потолка. Ну да, нужно были переизбираться на научную должность, но это уже были трудности второго порядка.

На техпроекте наша группа уже «Кентавром» не занималась. Божок замкнул свои контакты даже не на Калюжного, а на Красного. Пару раз видел, как Леня, после горячего разговора с Божком, получал чуть ли не выволочку от него и, недовольный и разгоряченный, выходил из его кабинета. Причем разговаривали они на довольно высоких тонах. Но у них были отношения, установившиеся еще в «Шторме». Как и там, Божок, чувствующий физику и аппаратуру лучше Лени, разбирался в достаточной степени и в алгоритмических предложениях Лени и мог обосновано, с позиции главного конструктора, не соглашаться с ними.

Божок был настоящим Главным конструктором. Я поражался, как он мгновенно мог переключаться со сложных математических вопросов на замену краски в приборах или прочностных вопросах кабель — троса. И держать все время это в голове и под контролем.

Его заместителем после путешествия по различным группам (моей, Юденкова, Гаткина) и скандальной защиты им диссертации Коли Якубова с помощью Гаткина в Морфизприборе, назначили Игоря Горбаня. Он сидел в дальнем темном конце узкого кабинета — пенала с Божком. Все слышал, все знал, но чем он конкретно занимался кроме выдачи справок и писания статей и других публикаций на основе работы других, в частности «Ритма» и того, что делали в «Кентавре» другие, мне неизвестно. Божок сидел хотя и у окна, но замазанного белой краской — оно выходило в садик — теперь сквер Немцова. Несмотря на запрет, Божок открывал форточку и курил. Непрерывно. Он был цепным курильщиком.

Один раз мне, уже давно не работавшему на «Кентавре», пришлось заменять Горбаня в командировке на Север. Как раз перед поездкой туда зимой он «простудился». На переоборудованное судно уже поставили часть приборов «Напева», стыковали с антенной. Нужно было проверить «дышит» ли система для выполнения какого — то пункта ТЗ и плана. Вся бригада программистов и усилительщиков прилетела туда заранее. До выхода ждали меня и руководителя программистов — не помню его фамилии. Он ехал поездом. Я уговаривал его лететь: быстрее и безопаснее. Он отказался. Сказал, что падал в самолете и больше не хочет. Я стал петь известную песню — два раза снаряды в одну воронку не падают, вероятность аварии мала. «Да», сказал он, «я знаю, но дело в том, что я падал два раза». Крыть было нечем. Я прилетел, и мы вышли без него — все равно не хватало топлива для длительного рейса, и нужно было его ждать. Система не работала. Начисто. Вынули антенну. Она была повреждена, и из нее вытек наполнитель. («Морфиз» поставлял нам б/у антенны — все равно еще не сдача).