Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 42)
На канах — невысоких деревянных помостах — усаживались по — турецки, снимая обувь, посетители. Каждому давался чайник, пиала и вафельное полотенце. Коля свои длинные ноги умело поджал, а мне, видя мои трудности, дали столик, на который можно было поставить чайники и пиалы.
Мы много ходили по Самарканду. Посетили некрополь Шахи — Зинда, побывали и в обсерватории Улугбека. Устали. Для отдыха и обеда нам снова предложили чайхану — но уже другого типа, с бульоном, пловом и, конечно, чаем на десерт. Тут уже были лавки и столики. Выдавались халаты и махровые полотенца. Кроме салата из свежих овощей, мы ели суп лагман, шашлык из тандыра, ну и конечно, чай. Без халвы (совсем другого вкуса, чем в магазине) и хвороста тоже не обошлось.
Назавтра мы возвратились в Ташкент и улетели в Киев.
К сожалению, это была последняя поездка с Колей. Он уже работал в VII отделении в лаборатории оптоэлектроники. Был там ведущим исполнителем. Когда он понял, что все работы там — прикрытая «наукой» туфта, Коля ушел в землекопы — копал траншеи возле железных дорог для прокладки кабелей (еще не волоконно — оптических) для автоматизации управления дорогами. Зарабатывал большие деньги. Когда я его спрашивал, а как же с интеллектуальной деятельностью, он ответил, что эта работа ему думать не мешает, в том числе над философскими вопросами. А копал он с удовольствием.
Коля вообще был спортивным талантом. Он «закрывал» для института и отдела все средние беговые дистанции. Я тоже подвизался в институтском спорте и завоевывал призы в многоборье для своей возрастной группы. Кроме того, я плавал зимой в открытом бассейне на стадионе «Динамо». Болели мы за киевское «Динамо» не только в футболе (см. Приложение Б), но и в водном поло (3 бронзовые и 1серебяная медаль) в первенствах Союза. В открытом бассейне удивили динамовские футболисты — они там просто купались. После плавания выходили голыми в раздевалку и я удивлялся их непропорциоальному развитию — если верхний плечевой пояс у многих (кроме Мунтяна) был развит не очень, то все, что ниже пояса, включая чресла, поражали своей мощью. На соседней дорожке плавало руководство ИК. Все угодничали перед Глушковым. Когда он выходил из бассейна, продолжая разговаривать, на него накидывали полотенце, открывали ему шкафчик. Когда он поднимал ногу, чтобы ступить на влажный пол, Стогний подсовывал под ногу газетку.
Еще о физкультуре и спорте
В здоровом теле — здоровый дух.
На самом деле — одно из двух.
Школа 131, в которой я учился в Киеве, была недалеко от стадиона Хрущева в Киеве. У нас были хорошие учителя физкультуры и еще в младших классах многие из нас начали заниматься спортом на стадионе и находящимся рядом Дворцом физкультуры — длинном одноэтажном здании. Там было все: гимнастический и игровой залы и единственный в ту пору бассейн. Бассейн был мечтой для многих. Не только потому, что там можно было научиться плавать, чтобы потом не отпрашиваться у родителей на Днепр (тонуло много ребят), но еще и потому, что решалась проблема с помывкой — не нужно было отстаивать с кем — нибудь из взрослых очереди в баню. Ну и «развивало грудь и плеч» без натуральных соков, которых тогда и не было.
Многие мои приятели стали пловцами и ватерполистами. Всех, особенно в первые послевоенные годы, при входе в зал сухого плавания проверяли на вшивость (мальчики стриглись наголо) и длину ногтей.
Потом мы ходили туда на баскетбольные матчи киевского «Будивельника», наслаждаясь игрой команды и Сальникова, набравшего однажды 40 очков!
В гимнастическом зале можно было видеть цвет гимнастики СССР: Латынину, Астахову, Титова, Чукарина. Ходили мы смотреть и «художественниц».
«Кентавр» и люди вокруг
ОКР «Кентавр» был ярким примером применения «никому не нужных» формул и расчетов для построения цифровой аппаратуры, реализующей новые алгоритмы. Про быстрое преобразование Фурье, в том числе двумерное, и мое участие в его внедрении написано в [Рог17] и главе ЦНИИ «Агат».
«Кентавр» предназначался для корабля освещения подводной обстановки. У американцев он входил в систему TAKTASS, был дополнением к SURTASS и другим системам освещения подводной обстановки, у нас корабль строили, потому, что «такое есть у них».
Антенну наш институт получал от ЦНИИ Морфизприбор готовую, вместе с трактом предварительной обработки и усиления.
Длина гибкой буксируемой антенны составляла 347 м, дальность обнаружения около 30 км. Считали, что при длине антенны 1960 м дальность обнаружения достигнет 70 км.
Оставалось сделать систему обработки и отображения сигналов. У главного конструктора, бывшего начальника 10 «арктического» отдела К. А. Барицкого, работа не пошла, хотя год назад ее одобрили на президиуме НТС Минсудпрома.
Монтаж антенны «Кентавра»
10‑й отдел, лишившись экспедиций на Северный полюс [60лет], стал не нужен, его расформировали. Барицкого освободили от «Кентавра», сделали ученым секретарем института, а потом попытались уволить. Он восстановился через суд, потом ушел.
Новым главным конструктором назначили Юрия Божка, недавно пришедшего вместе с «группой товарищей» из КБ «Шторм». Ему достались остатки отдела Барицкого. Большинство ветеранов ушло в 12 отдел, остались молодые девочки и Буромский, лихорадочно оформлявший результаты экспедиции в диссертацию. Под «Кентавр» и Юру в 13 отделе создали новый сектор — 137.
Алещенко обещал помочь Юре, и Глазьев бросил нашу группу на «Кентавр».
Через день — два после ознакомления с Техзаданием и разговора с Юрой, я представил на листе ватмана А4 структурную схему «Кентавра». Он, по моей просьбе, через некоторое время, после обсуждения, был подписан утверждающей подписью Алещенко и согласующей Лапия.
Дружеский шарж к 50-летию автора. Дата 1968 год вверху — появление статьи автора с обоснованием БПФ как процедуры оптимального обнаружения, сокращающей в сотни раз вычислительные затраты.
Не хотелось бы ссылаться на высокие примеры, но трудно удержаться от анекдота. Миллионер купил на вернисаже картину. Беседуя с художником, он поинтересовался, сколько времени он над ней работал. Когда узнал, что один день, он возмутился — даже я столько не зарабатываю за неделю. Художник ответил, чтобы нарисовать ее за один день, он потратил 15 лет, оттачивая свое мастерство.
В основу структурной схемы «Кентавра» я положил агатовский «Напев». Еще в 1978 году тогдашний главный инженер «Агата» Мусатов, благодаря моей диссертации, попавшей в 1975 г. в «Агат» на черное оппонирование, повелел ввести двумерное БПФ в «Напев». Двумерное преобразование полностью реализовывало пространственно — временную обработку. Для ускорения вычислений вдвое я предложил первым выполнять временное преобразование — частотный анализ, затем — пространственное — формирование диаграмм направленности.
Если Алещенко удалось все это (с трудом) объяснить на примере «Бутона», то Лапий понял сразу. Для него главным преимуществом было то, что VII отделению не нужно было делать практически ничего: аппаратура и основные программы уже были готовы.
В отличие от художника, моя награда была скромнее: очередная почетная грамота за «досрочное и качественное окончание проекта». Но ее еще нужно было заработать и дождаться. Проект мы сдали в 1982, грамота вручена в 1983.
А вот что пишет об этой работе участвовавший в редактировании книги [60лет] Крамской.
«В ГАС „Кентавр“ впервые в отечественной практике был применен метод пространственно — временной обработки на основе двумерного БПФ. По заданию Главного конструктора Божка Ю. Д. соответствующие алгоритмы были разработаны в VII отделении и НИО‑13 и реализованы программистами НИО‑72 на ЦВК „Айлама“ при поддержке специалистов НПО „Агат“».
В этом абзаце правильной является только первая фраза. Как всегда, главное, не как было, а кому доверено писать.
Все это было настолько непривычно для акустиков, что Юра Божок, принявший «навязанную» ему схему, попытался все — таки сначала сделать пространственную обработку «нормальными» средствами. Но линии задержки для этого не годились — требовали неприемлемых аппаратурных затрат. Цифровые методы требовали больших объемов памяти. Американцы так и поступили.
Для меня это было нарушением не только договоренностей, но и отступлением от технической дисциплины. Божок еще жил вольными понятиями КБ «Шторм». Нужно сказать, что бывшие его сотрудники остались в какой — то если не «мафиозной» или «масонской», то некоторой братской связи. Они могли пренебречь интересами института ради интересов своих членов. Особенно грешил этим Леня Красный, тоже плохо принимавший двумерное Фурье и перемену обычной последовательности обработки. Божок и воспользовался его поддержкой, чтобы начать прорабатывать другой вариант.
Предупредив Божка, я пошел с сообщением к «гаранту» договоренностей, подписанту структуры комлекса Алещенко. И получил удар в спину. Незадолго до этого Валера Титарчук, с которым у меня сложились дружественные отношения, попросил меня разрешить ему передать мою книжку «Слово и дело» Пикуля для прочтения Алещенко. Пикуля я не уважал, но знал, что он переписывает тексты в свои книги из малодоступных публикаций, сообщая читателям сведения, которые иначе бы они не прочли.