Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 40)
Как туда попасть и сколько это стоит, оставалось только догадываться.
Чтобы добраться до нее, нужно было подняться вверх на трех очередях канатки.
Начиналось все внизу, на платформе, откуда поднимались на первой очереди.
Возле подъемника
После второй — парнокресельная третья — самая длинная и впечатляющая.
Оттуда метров 200 вниз — и вот она, тарелка.
Парнокресельная канатка то взмывала на большую высоту, то тащилась недалеко от земли, и когда выпадало много снега, то болтающиеся на ногах лыжи (тогда ездили на длинных), могли зарываться в снег. Поэтому лыжи нужно было снимать и везти с собой.
На парнокресельной
Катались мы теперь вдоль парнокресельной, иногда до Русской поляны, а там пользовались довольно короткими бугелями. Нас пытались учить, но так как состав довольно большой, поначалу группы был неоднородным, а инструктора не всегда могли объяснить, как именно тебе нужно действовать, а сами иногда тоже не очень уверенно выполняли то, что говорили, то качество обучения было невысоким. Но поворот из упора на склоне любой крутизны в нас вбили прочно.
На Русской Поляне жарко
После первых ознакомительных дней мы поднимались к Русской Поляне и катались там. К 11 становилось жарко, и многие раздевались и катались в плавках и купальниках. Но для этого нужно было иметь определенную квалификацию. Для моментальной остановки в нужном месте или такого же поворота, так как предсказать траекторию, по которой двигались чайники (неумелые новички) вряд ли
возможно. Но и слишком высокая квалификация (или излишняя самоуверенность) тоже была опасной.
Мы с восхищением наблюдали за атлетического сложения парнем в плавках, очень быстро и красиво спускавшимся среди лавировавших лыжников. Он съехал раз десять. И вдруг… Кто — то практически въехал в него, и он упал на спину. Вследствие большой скорости его протащило по склону из фирна. Как по наждачной бумаге. Его перевернули на живот и ужаснулись. Как будто его протащили по терке. Из многочисленных пор сочилась кровь. Остановить ее не могли ни спасатели, ни врач. Его увезли вниз. Вызывали ли вертолет, я не помню. Больше я раздетым не катался.
Однажды мы ходили к зарослям рододендронов. У них набухали почки, но до цветения было еще далеко.
Ходили мы с Колей и в Международный молодежный центр «Горные вершины». Вместе с девушками из нашей лыжной группы, у которых не было партнеров для обучения спортивным бальным танцам. Я уговорил Колю, и он вроде не пожалел — это была хорошая разгрузка, да и центр (для завлечения молодых иностранцев системы «Спутник») казался тогда шикарным. Вообще, построить девятиэтажный отель в Домбае, пусть и со всеми удобствами (не для нас) казалось тогда чем — то вызывающим.
Но снежные горы и красота были для всех. Домбай остался моей первой любовью, которую вспоминаешь с теплым чувством.
Бакуриани. Ездили мы с Колей и в другие места. Одно из них было Бакуриани, о котором в восторженных тонах рассказывал Женя Гордон. Он ездил туда на физические семинары чуть ли не каждый год.
Там в «Доме физика» — базе лаборатории космических лучей Института физики АН Грузии — бывали многие физики, в том числе А. Б. Мигдал, любивший горы и хорошо катавшийся на горных лыжах. Режим на семинарах был суровым. До двух они катались, потом, после обеда, начинался семинар. Для новичков на горе, устававших от пропахивания склонов Кохты разными частями тела, главным было не уснуть на семинаре. После семинара (у некоторых и во время) проходили дружеские встречи с возлияниями. Когда спрашивали — что тут у вас такое, отвечали — симпозиум (по — гречески — пиршество). На семинарах обсуждались наиболее острые научные вопросы. Подогретые свободой выражения и вином, страсти накалялись чуть ли не до выяснения личных отношений.
В Бакуриани
Мигдал был известен своими розыгрышами. Шутка, которую с ним сыграли в Бакуриани Халатников [Хал] К290 и Абрикосов, вошла в «анналы».
Магазины в Бакуриани не блистали выбором товаров. Мы с Колей покупали там только чай и открытки. Вино, которое там продавалось, пить не хотелось. Правда, однажды Коля купил там пачку лезвий для безопасной бритвы — наш кипятильник вышел из строя, и Коля соорудил его из двух лезвий.
Катались мы на горе Кохта. Трасса начиналась прямо у верхней станции подъемника на их знаменитый тогда 100‑метровый трамплин. Гора приземления крутая, хорошо укатанная (утоптанная), дальше после выката начинались ямы и кусты. Гору освоили дня за два. Поиски других мест для катания были безуспешны.
До обеда можно было накататься и даже позагорать. Подъемник нередко ремонтировался, и тогда загорали в плавках и купальниках. Почему — то шиком считалось использовать в качестве ломберного стола плоский живот одной из участниц — она в карты не играла, но ехидничала над игроками. После того, как она сказала, что имеет отношение к кибернетике, я стал в шутку ее уговаривать переходить к нам и поступать ко мне в аспирантуру. Она отшучивалась, но обещала подумать. Еще одна девушка была по театральному ведомству, и мы собирались под ее руководством чего — то представлять. Но с этими подругами, оказавшимися киевлянками, мы общались только на горе. С кем — то еще в день отдыха ездили в Боржоми.
Еды хватало, но все повторялось. Мы с Колей покупали овечий сыр и лаваш в магазинчике и заваривали открытый нами чай «Букет Грузии». С водопроводной водой, практически из родника, он был душистым и вкусным.
Горячей воды практически не было. Внизу была котельная, которую топили углем два страшноватого вида абрека. Один из них предложил нам воспользоваться сауной, которую они сами оборудовали где — то в углу котельной. Условие: привести с собой девушек, и одну лишнюю для кого — то из них. Нам такое трудно было представить, но для них, видимо, это было обычное дело.
Я решил съездить в Боржоми, посмотреть дворец и завод минеральных вод, «заодно и помыться». Но оказалось, что и там баня работает в неподходящее время — катание пропускать было жалко.
Вымыться все — таки удалось. Между Боржоми и Бакуриани находились горячие нарзанные источники, и один из них был оборудован в виде бассейна с двумя ванными. В верхней мылись мужчины, в нижней, в которую стекала вода из верхней, женщины. Никаких занавесок не было, мужики купались в трусах, женщины в рубашках, местные из грубого полотна, наши в ночнушках, прилипавших к телу.
Хотя гора в Бакуриани была длиннее, в Домбае было все — таки интереснее и на горе и в общении, не говоря уже про «apré ski» (после лыж).
Перед отъездом наши «горные девушки» признались, что они нас тоже разыграли. Блондинка оказалась довольно известной художницей, а вторая, Алла, которая обещала подумать об аспирантуре, оказалась кандидатом наук, заведующей отделом одного из НИИ, который занимался анализом экономической информации. У нее будущее было расписано: сначала ребенок (второй), потом докторская. А для мужа, работавшего в ИК, сначала повысить свой физиологический потенциал, чтобы ребенок получился удачным, а уже потом, после зачатия, писать докторскую. Работа над ней сейчас сильно понизила бы его потенцию. Разыграли они нас здорово — мы им поверили, хотя цель розыгрыша была неясна — мы к ним «не залицались». Жаль, что общаться в Киеве не получилось.
Подлинным разочарованием была торжественная дегустация «Букета Грузии» в лаборатории и дома. На киевской воде это был совсем другой чай — совсем невыразительный. Если в лаборатории это нам сошло с рук, то дома посмеялись над моей наивностью. Чего я только ни делал — возил воду из источника возле церкви на Подоле, приносил ее из лучших артезианских скважин — ничего не помогало. На киевской твердой воде «играл» только грубый цейлонский чай (может быть «Ассам» подходил бы еще лучше, но тогда его не было).
Азау. Следующей нашей с Колей поездкой были склоны Эльбруса — гостиница «Азау».
Гостиница Азау
Там было лучшее катание и комфортабельные условия. Жили мы в двухместном номере. Утром просыпались от солнца, светившего прямо на нас — оно, как приклеенное, появлялось каждый день над горой, на которой стояла научная база МГУ со своим небольшим подъемником.
Инструктор был хороший, но нас особенно не донимавший. Группа была сильная, и мы катались сначала на верхней очереди канатки — от Гарабаши до Мира‑2. Казалось, оттуда «рукой подать» до Эльбруса. Гарабаши находилась на высоте 3850 м.
Можно было спуститься и до Кругозора, но там было хуже катание — зато длиннее трасса. Очереди на верхней станции были небольшими, к началу катания мы приходили раньше других.
Спуск с Гарабаши. Сноубордов при нас еще не было
Их возили из Чегета и других лагерей. В «Азау» размещалась и группа иностранцев, отгороженная от остальной публики неразговорчивыми «туристами в штатском». Запомнились они потому, что не блещущую разнообразием и витаминами еду им компенсировали довольно большими порциями черной икры.
Возле Эльбруса. Стоят: второй слева Олег, второй справа Коля
На стендах висели материалы о героическом прошлом времен войны и боях за Эльбрус. Началось с того, что группа Грота, следуя приказу Ланца, вышла через долину верховьев реки Кубани к 3546‑метровому перевалу Хотю — Тау у западного подножья Эльбруса. Оттуда он увидел Приют 11. Ему удалось занять его без единого выстрела, уговорамиК295. После чего, следуя приказу, несмотря на разыгравшуюся непогоду, его отряд из 20 человек 21 августа вышел на вершины Эльбруса и водрузил там штандарты Рейха.