Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 38)
У нас в то время в кооперативной квартире на Красноармейской 96 была еще не вся мебель. Дима помог снять дверь и из нее привычным образом сделали стол. Недостающие стулья заменили доской, положенной на табуретки. К приходу гостей стол был накрыт.
Как — то мы встретились с Димой на Красноармейской, недалеко от площади Льва Толстого. По дороге я увидел, что в лотке от магазина «Птица» продают уток. Я купил две, предложил придти к нам продолжить беседу, пока готовятся утки. Дима сказал, что он сначала зайдет домой и возьмет пару бутылок абхазского «Псоу». Он приобрел ящик Псоу в магазине на Тарасовской, угол Саксаганского, и получил там бонус, так как вернул разницу в стоимости бутылок, которые ему продавщица отдала по грузинской цене на бутылках.
Утки с яблоками, приготовленные Ниной, в сопровождении абхазского «Псоу», на нашем балконе, с видом на Батыеву гору и заходящее солнце во время приятной беседы, запомнились надолго.
Тогда у Димы хватало времени на многое, в частности на футбол. Единственное, на что он, казалось, не тратил времени, были матримональные дела, что очень беспокоило его маму.
В 1976 году Дима, наконец, женился. Его избранницей стала харьковчанка Лариса. Возрастное ограничение (в сумме 50 лет) было снято (в 14 лет в Киеве жениться было нельзя), ростовое — нет. У невесты уже был ребенок — девочка 8–9 лет. Нашего одобрения Дима не ждал, но положительное отношение к избраннице было, может быть, и ему приятно. Со свойственной мне категоричностью я вынес свой приговор: «Женщина, воспитавшая такую прелестную дочку, не требует никаких дополнительных рекомендаций».
Мое первое знакомство с Ларой произошло неожиданно: я заскочил к Диме по какому — то поводу на минуту и увидел на диване удобно расположившуюся молодую женщину с копной скорее медных, чем темно — рыжих волос, которые она сушила. Оказалось, что эта молодая девушка то ли директор, то ли завуч музыкальной школы и жена (бывшая) одного из харьковских коллег Димы. Потом она стала появляться чаще, один раз с дочкой Машей. Вскоре Дима представил Ларису, как свою будущую жену. Это произошло в 1976 году.
Все опасения, что это был выбор Димы, а не его мамы Валентины Васильевны, вскоре отпали. Позже она как — то с удивлением сказала — вот не думала, что мы так быстро найдем общий язык с невесткой. Лариса сумела мягко и последовательно убеждать Валентину Васильевну в правильности и полезности своих сначала предложений, а потом и решений.
У Димы с Ларисой было что — то вроде открытого дома. Было впечатление, что у них всегда гостит кто — то из харьковчан. И даже потом, когда пошли дети, сначала в 1978 Катя, а через пять лет Коля, характер дома не изменился.
Вадик работал в Институте, принадлежавшим союзному Министерству Стройматериалов. Это имело преимущества, которые Вадик смог ощутить только когда защитил кандидатскую. Произошло это в 1980 году. У него была работа, связанная с повышением эффективности котлов, использующих трубы с внутренним профилированием. Работа прошла жесткую проверку в ленинградском ЦКТИ (бывшем подразделение иоффовского Физтеха) и впоследствии за результаты, полученные в ней, Вадик получил Госпремию Совмина Союза. Я поспел только к концу защиты, поздравил диссертанта и сообщил его жене Ире, что теперь она может называться «Ваше старшее научное сотрудничество».
Наш четвертый и единственный подлинный физтеховец Женя (Джон) Гордон (см. [Рог15]) в 1977 году стал завлабом в филиале Института Химфизики в Черноголовке. В 1981 защитил докторскую, и через пару лет стал профессором московского Физтеха. Работу в филиале Химфизики (одного из базовых институтов Физтеха) он не прерывал.
Нужно сказать, что Женя не гнался за степенями и званиями. Еще на кандидатской, в 1969 году, ему предлагали защищать ее как докторскую, «сварганив» предварительно кандидатскую из дипломной работы и последующих сопровождающих работ. Женя отказался. Он сказал, что ему это не интересно, он хочет заниматься новыми интересными вещами. Во время написания этих строк (январь 2019) пришла печальная весть — Жени не стало (Приложение Б).
Лыжи
Домбай 1. Зимой 1975 года я почувствовал, что нужно расслабиться. Кроме прочего, мы ждали Васю, и после его рождения я не знал, смогу ли уехать. Организовал путевки в Домбай, который помнил по «пионерскому» походу 1956 года [Рог13]. К сожалению, Коля Петрович и Инна Малюкова поехать не смогли. У Коли причина была, не помню какая, но уважительная. У Инны, с моей точки зрения — не очень. Она «невестилась» — хотела увести Эдика Филиппова, а для этого ей нужно было хорошее зимнее пальто. Пословица: «полюбите нас черненькими, а белыми нас всякий полюбит» в ее случае не играла. Инна знала, чего хотела и построила сначала шубу, а потом и счастливый брак с Эдиком, продолжающийся и сегодня. Инна нашла себе замену — брата Коли Дендеберы — совершенно выпавшего из компании. Валя Петкевич в план входила с самого начала.
Ехали поездом до станции Невинномысской, оттуда автобусом. По дороге все время ахали — на чем же будем кататься — снега нигде видно не было. Зато реки грозили выйти из берегов. Возле мостов стояли щиты с надписями: «Течет вода Кубань — реки куда хотят большевики».
Вдруг выглянуло солнце, и за одним из поворотов засияли снежные вершины. Мы ехали к ним.
Первым нашим пристанищем в Домбае 1975 года была турбаза «Солнечная Долина».
На Домбайской Поляне до 1920‑х годов не жили — она была чем — то вроде запретного места — табу.
Открыли ее туристы и альпинисты. Серьезно изучать и осваивать Домбай начали с 1926 года, после того как Борис Делоне[42], в то время профессор ЛГУ, взошел на гору Софруджу.
Здание «Солнечной долины» построено из местной лиственницы, но строили ее плотники из Вологды, привычные к строительству больших деревянных домов. Построили они ее, по легенде, без единого гвоздя. В комнатах на шесть человек ни шкафов, ни гвоздей тоже не было.
Одежду вешать было некуда. С мытьем тоже были проблемы, но никто этим не заморачивался. Чем и как кормили, не помню, но еды хватало.
Т/б «Солнечная долина»
Вокруг были горы. Величественные и красивые. Громадные ели. Пьянящий свежестью и фитонцидами воздух. Пейзажами можно любоваться везде, начиная от вида из окна турбазы.
Времени для пейзажной фотоохоты не хватало, мы довольствовались тем, что мы видели по дороге на склоны.
Грибы на фоне «зуба» Софруджу
У нас был режим: подъем, зарядка, завтрак, ранний выход на склон. Я попал в «продолжающую» группу, так как косой спуск и поворот плугом я уже «прошел». Кажется, групп с поворотами на параллельных и не было. Мы учили повороты из упора, торможение из упора на параллельных и т. д. Все бы хорошо, но кататься было негде. Вначале нас водили на ближний склон, из которого не было выката, но предполагалось, что скорости тоже не будет, и после очередного крутого поворота из упора участник и так остановится. Потом повели пешком наверх — не помню, почему не использовали первую и вторую очередь кресельного подъемника — может быть, боялись, что мы сможем безопасно спуститься к месту катания.
Было раннее утро и дорога, а потом тропа, были просто сказочными.
Учили нас в районе Русской поляны. О подъемниках, хотя бы бугельных, речь не шла. После каждого спуска мы снимали лыжи и шли с ними наверх. В общем, к обеду мы «укатывались». Когда у кого — то начинало неплохо получаться, закрепить не удавалось — к обеду мы должны были быть на базе.
Перед и после занятий группа собиралась на платформе возле нижнего подъемника. На ней появлялись и «модельные» девушки в стильном «прикиде» — не наших куртках и шапочках и с ботинками, связанными шнурками (они тогда еще были кожаными) на шее. Характерный вопрос одной блондинки подруге: «Катя, ну когда эта проклятая мода кончится? Тяжело же на шее носить»! Лыжи подруги не носили и вверх не ездили.
Чтобы разнообразить впечатления, я предпринял вылазку на ледник Алибек. Ушли очень рано. Справа осталось кладбище, на которое мы заходили раньше. На немногих тогда больших камнях были таблички с именами погибших альпинистов и выжженная на доске надпись Высоцкого: «Нет алых роз и траурных лент, и не похож на монумент тот камень, что покой тебе подарил». И кладбище, и стихи впечатлили.
К леднику добрались где — то заполдень. У моих спутников была возможность переночевать в хижине, и они остались на леднике. В нее однажды с Юрием Визбором пришли Игорь Евгеньевич Тамм (ему было 65), Блохинцев восемью годами моложе и другие «научники». Тогда (в 1961 г.) Визбор написал там «Домбайский вальс», и «Хижину»:
Лучами солнечными выжжены, Красивые и беззаботные, Мы жили десять дней нахижине
Под Алибекским ледником
Скатившись один раз, я поехал вниз, на базу — боялся, что придется ехать в темноте. Но солнце стояло высоко, лыжня была хорошая, и до лагеря «Алибек» и мимо него я почти летел вниз. Солнце светило прямо в глаза, очки не помогали, но и смотреть под ноги было не нужно — лыжня была одна и глубокая, хорошо накатанная. Можно было закрыть глаза и наслаждаться солнцем и скоростью, что я иногда и делал. Но если все идет хорошо…