Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 37)
Дима предложил нам компромисс. «Вы не следите за моими „успехами“, а я обещаю, что проблем со школой у вас не будет. Все равно я хорошо учиться не смогу — да мне это и не нужно. Я выбрал спортивную стезю, а там чем меньше знаешь, тем лучше себя чувствуешь». Его тренер Высотин по водному поло обещал устроить всю их команду в Институт физкультуры. Мы решили попробовать. Действительно, школа нас перестала беспокоить, да и Дима повеселел. Увы, все это не сразу, но аукнулось.
Теперь, через год, мы пришли с Васей. Юлия Борисовна просматривала претендентов на учебу сама, пользуясь помощью учителей английского. Формально причиной собеседования было то, что Васе было шесть, а не семь. Васю мы никак не натаскивали, и он по общему развитию замечаний не имел, один раз даже исправил неточность в вопросе. По произношению (его просили повторять английские слова) — замечаний тоже не было. Отпустив коллег, Юлия Борисовна, смягчившись, стала говорить, какая это большая нагрузка для шестилетнего ребенка, вспомнила и переход через Красноармейскую улицу. Тут раздался стук в дверь, и, не ожидая ответа, вошел Дима. Не знаю, помнила ли Юлия Борисовна наш разговор годичной давности, но тут она все сообразила и, расплывшись в улыбке, сказала: «Ну, с таким блатом…» Через год, после окончания Димой десятого класса она в день выпуска поручила ему нести знамя школы к памятнику Ленина на Бессарабке. Он был, несмотря на оценки, одним из ее любимых учеников.
Возрастной разрыв между Васей и Димой (привет Ташкенту [Рог17]) был одиннадцать лет — практически следующее поколение. Отношения были братские, хотя примером Дима для Васи быть не мог. Но он опекал его, как умел. Устроил в водное поло к своему тренеру Высотину, старался продержать его там как можно дольше. Лишний год Вася продержался в команде, после того, как рассказал наш любимый анекдот[40]. Высотин так хохотал, что разрешил Васе остаться в команде еще на год. Благодаря плаванию, водному поло, а потом гребле, никаких проблем с астматическими явлениями у Васи больше не было.
Правда, один раз Дима за привлечение Васи к своим развлечениям получил как следует. Переходя Красноарамейскую, я увидел велосипедиста с ребенком между рулем и седлом, маневрирующего в потоке движения. Это были Дима с Васей. Диме лет в 13–14 мы подарили складной велосипед — в то время новинку советской велопромышленности. Никаких велосипедных страстей у Димы не было, как и возможности заработать на велосипед самому, как мне в этом возрасте пришлось делать в провинции [Рог13].
Проблемы Димы с усвоением знаний и, как следствие, с оценками, по мере его продвижения к концу обучения возрастали. Мы не знали, что делать. Двоек у него не было, поведения он был примерного. На одном из родительских собраний Быкова выложила перед родителями целую коллекцию пачек от сигарет, изъятых у учеников и учениц ее класса. «Курят все и всё. Увы, и моя дочь тоже. Вот не курят Витебский и Дима Рогозовский».
Дима пофигист
Нужно сказать, что в Димином классе сложилась специфическая атмосфера. Учиться хорошо, а особенно отлично, было вроде бы неприлично. Престижным был спорт. В классе учились Райхман (позже Кобзев) — ставший кандидатом в мастера по плаванию, Витебский — сын знаменитого фехтовальщика, тоже кандидат в мастера, и Марина Ломанчук, член юношеской сборной Украины по синхронному плаванию. Марине учеба давалась легко, она могла быть круглой отличницей, но время от времени, чтобы не выделяться из своей компании, она получала тройки. Аттестат у нее был отличным. Она, как и все спортсмены, принесла документы в Институт Физкультуры (Инфиз). В приемной комиссии сидел Ковянов — один из лучших баскетболистов знаменитого киевского «Строителя». Он посмотрел аттестат Марины и стал ее вразумлять. «Марина, Инфиз — это не Институт физики, а Институт физической культуры, в котором не только физики, но и культуры нет. Идите в университет, получите фундаментальное образование, оно останется с Вами навсегда, а спорт скоро кончится, тем более в команде далеко не все от Вас зависит». Марина не послушалась, так как ее парень, на год старше Димы, ватерполист, уже учился в Инфизе. Витебский и Райхман выполнили к концу школы норму мастеров, Диме написали кандидата в мастера по водному поло.
Звания были нужны для поступления в институт — не только Инфиз, но и другие ВУЗы. Сложнее всех было Райхману — ему нужно было «уговорить» секундомер и переменить фамилию. Как уговаривают 16‑метровую рулетку, я видел, когда Юра Шукевич выполнял мастерскую норму. Витебскому было легче — ему необязательно было самому выигрывать, достаточно попасть в правильную команду. Его папа Иосиф — неоднократный чемпион мира в команде — в то время снова поднялся к спортивным вершинам и стал успешным тренером. Девальвация спортивных разрядов шла в ногу с застоем. Даже вполне успешные дети уже не хотели быть физиками и инженерами, а хотели быть администраторами, тренерами, поп — музыкантами и т. д. Я и сам в юности столкнулся с оформлением нужных тренерам результатов в спорте, так что Диминому кандидатству удивился не очень. Проявление принципиальности не поощрялось[41]. Главный принцип начальства брежневской эпохи — живи и давай жить другим — проник глубоко в народные массы. Под этим понималось разрешение пользоваться привилегиями и нарушать нормы (в том числе морали) в соответствии с занимаемым положением и дозированным благоволением начальства. Если кто — то выходил за рамки дозволенного в этот период и с данным начальником, тот подвергался санкциям, доходившим до уголовного преследования.
Васины тетушки — Таня и Оля — не принимали столь тесного участия в его воспитании, каким пользовался его брат Дима. Таня после окончания Ровенского гидромелиоративного окончила курсы экскурсоводов. Она постепенно отходила от инженерно — экономической деятельности в сторону краеведения, а потом началась эпопея с Домом Булгакова, в создании которого она принимала деятельное участие.
Оля в 1978 году вернулась после окончания Воронежского строительного института в «Проектстальконструкцию», где она раньше работала, уже инженером.
Из нашей четверки, поступавшей в Физтех в 1958 году, в Киеве остался только Вадик. Я вернулся в 1964 году, а Дима Лехциер — в 1971 году. Он работал в Харькове, во ФТИНТе, но у него там появились проблемы, в частности, с чтением запрещенной литературы и ему посоветовали оттуда уехать. Ему удалось перевестись в Институт физики металлов, в отдел теории неидеальных кристаллов Кривоглаза. Но «отечеством» для него оставался ФТИНТ, и основной корпус друзей составляли харьковчане.
Мы с Вадиком обзавелись семьями и детьми, а Дима оставался холостым — неженатым. Он отговаривался тем, что придерживается правила, по которому возраст жениха и невесты должен составлять не более 50, так что у него еще есть время (на Украине браки для девушек разрешались с 16 лет).
Это беспокоило его маму. Она находила ему «хорошие партии», но Диме они не подходили. С одной из маминых кандидатур для него, Машей Оболенской, с которой его мама работала в Институте геронтологии, мы вместе ездили в Домбай. С еще одной, кажется, не маминой кандидатурой, произошел такой случай. Однажды Дима с мамой отмечали Новый год вместе с нами еще на Печерском спуске. Скорее всего, это было еще до переезда Димы в Киев, году в 69–70‑м.
До Нового года еще оставалось время, все участвовали в последних приготовлениях к нему. Звонок по телефону. Женский голос. «Позовите, пожалуйста, к телефону Диму». Моя мама поинтересовалась: «Вам какого — большого или маленького?» — «Маленького». Позвали к телефону нашего Диму, которому тогда было пять лет. Он подошел и начал говорить. Все уже рассаживались за стол и как — то не обращали внимания на разговор. Он какое — то время продолжался. Потом Дима покраснел и сказал — «Дима, это тебя».
Звонила Марина, знакомая Димы, которая, видимо, рассчитывала встречать Новый год с ним. Она была на полголовы выше Димы и естественно, ответила на вопрос «вам какого?» — «маленького». Но о чем разговор мог продолжаться довольно длительное время, осталось загадкой. Над обоими Димами подшучивали, но безобидно. Ограничение на параметры невесты, было, возможно, у Димы другое — совместный рост должен был быть не меньше, чем 340 см.
Пока Дима был холостой, мы встречались довольно часто. Он был основным помощником Нины в подготовке импровизированного банкета после моей защиты в 1974 году. Дело в том, что банкеты тогда строго запрещались — вплоть до показательного лишения степени. Нина в этот день взяла отгул, продукты были куплены, вина тоже, но мясо она начала жарить, когда поступил звонок, что все в порядке.
Замечу, что в Институте Микробиологии, где она раньше работала, в дореформенные ВАКовские времена (т. е. до 1974 года) никто не удивлялся следующей сценке. Заседает Ученый Совет по присуждению научных степеней. Соискателем является сотрудник из братской Армении. Так как в Феофании ресторана нет, то для удобства участников защиты и коллег родственники испросили разрешения приготовить банкет в здании института, благо там была кухня с плитой. Заседание затягивается. По коридору гуляют возбуждающие запахи жареной баранины. Наконец, в зал просовывается чья — то усатая голова и шепотом, слышным в зале, спрашивает: «Долго еще?». Ей отвечают: вот сейчас проголосуют и все. «Какое голосование — и так все ясно. Шашлыки стынут!»